Нина Фёдорова

Жизнь. Книга 1. Все течет

© Н. Федорова, текст, 1964

© Издательство «Сатисъ», 2018

Глава I

Всё течёт.

Гераклит

И каждый день уносит частицу бытия.

Пушкин

Все реки мира прекрасны. Но в этой реке, небольшой и неглубокой, таилось особое очарование. Она расстилалась спокойно по ровному полю, плавно уходя вдаль под низким опаловым небом. Она увлекала за собою мысль человека. Она погружала его в раздумье. Она, казалось, шептала: «Ближе. Сюда. Ко мне. Дай душе твоей отдых. Пусть печали оставят тебя. Дели со мною сладость покоя. Отсюда благоустроенным кажется мир и полным счастья. О, не быть человеком! Не думать. Есть и иные, и лучшие формы бытия. Быть только водой, простым элементом природы, одной из начальных форм жизни. Взгляни: вода, волна, пар, туман. Гляди: я поднимаюсь легко и всё выше. Я – облако». Но едва успев принять форму, облако тает. Его нет уже, и за ним нет ничего. Всё, что было или казалось, – исчезнувшая тень прошедшей жизни. И уходя всё дальше, река шептала: «Прощай. Прощай. Мне жаль тебя, человек!» Был радостно-свежий час августовского раннеосеннего утра. На плоту, укреплённом у берега, прачки полоскали бельё. Спеша с работой, они трудились молча. Суббота – тяжёлый день в жизни прачки. Беседы отложены до понедельника.

Маленькие городские птички, те, что «не знают ни заботы, ни труда», порхали облачком над бельём, над плотом, у берега. Это были,

конечно, воробышки. Чириканьем они выражали своё любопытство и удивление. Они наблюдали за непонятной для них работой людей и делились между собой своими птичьими впечатлениями.

Издалека то и дело доносился густой и глубокий звук, словно тяжкий вздох великана, словно самый голос труда. Это вздыхала электрическая станция города, как бы жалуясь и в то же время похваляясь выполняемой трудной задачей. Этот голос кричал: «Я скован! Человек – раб своих научных открытий!» И затем, смиряясь, на конечной низкой ноте посылал труду своё благословение: «Да будет!»

Небольшая лодочка плыла вниз по течению. В ней было двое: у руля учитель классических языков и чистописания и молоденькая темноволосая девушка – с веслом. Она только что окончила гимназию, была полна самых дерзких мечтаний и планов и в этот час выглядела рассеянной. Он же был глубоко озабочен. Это он был влюблён, не она. Это был час, предназначенный им для объяснений. Давно были готовы фразы, как лучше предложить своё – увы! – давно пожилое сердце и свою – увы! – почти нищую руку. Невозможно откладывать: жизнь коротка, ему уже за сорок лет, девушка умна и прекрасна. Но она собирается в столицу, на медицинские курсы – надо спешить. А он сидел и молчал.

Но и случай был не из лёгких. Односторонний, жалкий роман, предмет комедии. Будь он не собственный, как можно было бы о нём рассказать и посмеяться. Представьте! Старый учитель влюблён в свою молоденькую ученицу! Больше того: некрасивый учитель, без таланта и бедный, неудачник, конечно, и влюблён в юную красавицу – весёлую, здоровую, богатую, задорную, полную боевых планов, окружённую молодыми друзьями! Ей открывается блестящая жизнь. Она никогда, никаким образом не дала и намёка на какой-либо интерес по отношению к этому учителю, больше того, она презирает учителей классических гимназий, всех вообще: и как класс, и как профессию. А он ждёт от неё согласия на брак! Здесь – смейтесь!

Но как блестяще она выдержала выпускной экзамен по латыни! С каким вежливым высокомерием она отвечала ему, учителю – и значит, тирану, – на все его вопросы!

Он знал, что объяснение будет трудное. Но с другой стороны, он провёл юность и средние годы – лучшую часть жизни! – цитируя мудрейшие изречения мудрейших людей, он надеялся почерпнуть нужные слова из этих сокровищ. Он как-то уже потерял способность говорить от себя и вот теперь в уме, как ветхие черепки археологических раскопок, переворачивал архаические изречения о любви, ища такое, которого не знала красавица, принципиально презиравшая и древних греков, и всю латынь.

Изречения не находилось. Требовалась большая осторожность и во вступлении, и в изложении темы. Одно лишь заключение было ясно: он просил её отдать ему своё юное сердце, свою первую любовь и затем верность во всю последующую совместную жизнь.

Лодка плыла. Девушка скучала. Учитель молчал. Изречение не приходило на ум.

В первый раз они были наедине. Он много и хитро работал над планом, как увлечь её на прогулку вдвоём. Цитаты из Вергилия о сельской природе загипнотизировали девушку в это августовское чудное утро, и она пошла на прогулку. Ксенофонт помог опоэтизировать лодку. Учитель задумал объясниться именно в лодке и, по возможности, на середине реки. Твёрдой почве он доверял мало – из лодки же девушка не могла уйти. К тому же на прозаической твёрдой земле он явственней чувствовал нелепость и дерзость своих надежд.

И вот они вдвоём, в лодке, посередине реки – а он молчал. Гипноз Ксенофонта постепенно рассеивался, и девушка нетерпеливо поглядывала на берег.

«Она откажет мне, – горестно думал учитель, – что тогда?»

Он уже слышал от неё, что она передовая женщина, что она реалист, что презирает сентиментальности, что поступает на Высшие женские медицинские курсы. Что ей, если учитель и скажет: «Вы – мой последний шанс на счастье!» Разве начать: «Дело идёт о спасении одной человеческой жизни?» Возможно, это заденет медицинскую струну её сердца.

Он ужасался и молчал. «Она откажет мне!» – предчувствовал он всё яснее. «Что тогда? Запить? Стать революционером? Какое лучшее средство от тоски?»

Оставалось всё меньше времени для размышлений. Лодка неуклонно приближалась к пристани. В эти последние десять минут надо было бросить жребий: и сказать, и спросить, и получить ответ.

Поникнув головой, остановив свой взгляд на её весле, он начал:

– Вспомним Гераклита: «Пантарей» – всё течёт… всё проходит.

Она не ответила ничего. Она уже слышала это изречение Гераклита. Для неё – юной – изречение это не имело ещё своей тяжёлой глубины. Она была в той поре жизни, когда радуются тому, что всё проходит, и нетерпеливо ждут перемен. Девушка с досадой ударила веслом по воде и не ответила ничего.

Учитель покашлял в смущении, но решился ещё говорить, сильно при этом краснея:

– Наблюдения показывают, что, как правило, учителя классических гимназий – неудачники в любви. Чем бы вы объяснили это?

Она посмотрела на него – всё не догадываясь, к чему вело вступление, – с лёгкой насмешкой. Этотучитель гимназии казался ей одинаково древним, как Ксенофонт или же ветхозаветный патриарх Авраам из города Ур. Его любовь – колючее, жалкое растеньице сухой и песчаной пустыни. Е й предлагать что-либо в этом роде?!

Он понял бесполезность объяснений. Мираж рассеялся, как и прежние, другие. Его судьба не изменилась: обречён на одинокую жизнь. И он снова подумал: запить? уйти в революцию? В тоске, он ещё раз произнёс:

– Гераклит сказал: «Панта рей» – всё проходит.

– Это значит, что и наша прогулка наконец кончится! – сказала девушка и энергично ударила веслом по воде.

Но было ещё одно существо, услыхавшее изречение Гераклита и запомнившее его на всю жизнь. Это была маленькая босоногая девочка на плоту, дочь прачки Варвара Бублик.

Хотя и маленькая, она уже работала. Из корзины она подавала матери бельё для полосканья, а готовое складывала в другую корзину (экономилось время на то, чтобы прачке разгибать спину). Эта девочка имела прекрасную память. Удивлённая непонятными словами, впервые услышав иностранную речь, она запомнила и до конца жизни уже не забыла, что сказал Гераклит: «Панта рей».

Лодка проплыла мимо, близко от плота, и одна из прачек приостановила работу, боясь, что огромное покрывало попадёт под лодку или под весло. Она была ещё молода, эта женщина, но со стоном распрямила свою натруженную спину и стояла прямо, как палка, силясь передохнуть. Рассеянно она посмотрела вокруг, потом вверх – в спокойное, нежно-жемчужное небо, посмотрела на порхающих птиц, затем на противоположный берег реки, весь в садах, весь зелёный, и беззаботная радость, безмятежный покой природы вдруг поразили её. Душа её встрепенулась в изумлённом восторге, и радостно, как ребёнок, она воскликнула:

– Господи! Как хорош Божий мир, где мы живём!

– Ты живёшь в нём, чтобы стирать грязное бельё, – саркастически заметила соседняя прачка, со злобою мыля незамеченное прежде пятно на чьей-то кофте. И, не разгибая спины, не отводя глаз от работы, она плюнула на кофту.

– Ч у ж о е грязное бельё, – добавила соседка по другую сторону. Это была страшная, тощая женщина, состоявшая из одних костей. Она также говорила, не отрываясь от работы.

– Да, ваша правда, – вздохнула прачка, только что восхищавшаяся миром. – Да ещё полоскать это белье в такой хорошей реке! Что ж, на всё Божья воля, а на человека – судьба!

Тут мать Варвары, вдова Бублик, подняв голову, но боясь хотя бы на миг оторваться от спешной работы, держа руки с бельём в воде, спросила:

– Посоветуйте, добрые люди, – что делать, чтобы жилось полегче? Столько народа живёт лучше нашего!

– Им везёт! – зашамкала беззубая прачка. – Везёт человеку – и всё тут. Как сказка сказывает: счастливый клад найдёт, копая по найму могилу, несчастного ужалит змея на пороге дома в день его свадьбы. Поняла?

Вдова Бублик задумалась на минуту, потом опять спросила:

– Ну а коли нет человеку везения, что же делать в такой участи, как моя?

На плоту была только одна старуха. Казалось, она и не вслушивалась в разговор, но тут она быстро подняла голову и крикнула только:

– Терпеть!

Это слово неожиданно бросило одну из прачек в припадок гнева.

– Терпеть! – взвизгнула она и прибавила бранное слово. – Терпеть! Докуда? Зачем?! – истерически она била кулаком чью-то рубашку. – Терпеть! – крикнула она ещё раз, заскрежетав длинными жёлтыми зубами. – Ты ещё мало терпела? Глянь на себя, до чего тебя довело твоё терпение! Взгляни на свои руки!

Наивно старуха вытянула перед собой свои руки и с любопытством посмотрела на них, словно видя их впервые.

Это были страшные, тёмные руки, изуродованные работой, изъеденные ревматизмом. Их суставы распухли, мускулы смылись и стёрлись в работе, и страшные, как мёртвые сучья, кости выпирали из-под серо-фиолетовой кожи. Они – эти руки – свидетельствовали о долгой и честной жизни в труде во все возрасты жизни, во все времена года, при всякой погоде: в жару и холод, при ветре, в снег, дождь, туман и сырость; они имели дело с грязью – и твёрдой, и липкой, и жидкой, газообразной, всякой грязью, какую способен произвести человек. Они навеки потеряли свою первоначальную форму и гибкость, и ничто в мире уже не могло бы вернуть им белизну и здоровье. Как далеко отошли они от первоначального вида руки! Не будь прикреплены к старухе, не выглядывай они из-под её засученных рукавов, их едва ли кто принял бы за живые руки, с ещё органической жизнью. Их скорей можно было бы принять за комья пемзы, за что-то ископаемое, как куски давно погребённого дерева, за черепки глины. Они походили именно на предметы, что хранятся в музеях в отделах палеонтологии, мимо которых, не взглянув, проходит не думающая юность. На них молча смотрят только одинокие сутулые старики, очевидно, учёные. Они смотрят внимательно, мигая утомлёнными, старыми, слезящимися глазами. Но те музейные мёртвые предметы имеют королевский комфорт: о них заботится кто-то; они лежат на бархате, под стеклом, сосчитанные, внесённые в каталог, занумерованные. Палеонтологи одни знают их тайну: были ли они живыми тысячи лет тому назад, а потом умерли, и могила сделала их похожими на пемзу и глину; или же они всегда были только пемзой и глиной – мертвы, – но каприз природы или замысел артиста придали им форму, схожую с чем-то, что могло бы и жить.

Все прачки, оставив работу, смотрели на руки старухи, затем каждая, украдкой, взглянула на свои, словно боясь увидеть в них то же уродство. Девочка Варвара смотрела также, а потом, вздрогнув, вытянула и свои ручки, чтоб лучше их видеть. Её детские, восьмилетние пальчики ничем ещё не походили на руки старухи, но серые глаза девочки застыли в изумлении и страхе, словно она увидела, что и для неё, будущей прачки, втайне уже готовила судьба.

И её руки не были белы, не были нежны. И они уже зачерствели и загрубели слегка. Но есть что-то прелестное, невыразимо милое в паре маленьких детских рук. Вид их трогает сердце. В них заплетён уже намёк, а затем колебание: как развернуться? чем стать? – материнским светлым крылом, жёсткой лопатой для грубой работы, украшением тела или же жадной, когтистой лапой? Так листья иных растений замирают на время, прежде чем совершить последний, решающий шаг: остаться ли зелёными и называться листом или же развернуться цветисто и ярко и быть лепестком цветка.

Вдова Бублик глядела не на свои руки, а на руки дочки Варвары, и слеза образовалась в углу её глаз. Она прошептала:

– Терпение – это пусть для меня. Хочется лучшей жизни для дочки.

– Была я раз на тайной сходке, на политической, – заговорила, оглянувшись вокруг, одна из прачек. – Они были коммунисты. «Всё богатство на свете принадлежит трудящимся» – они так сказали. «Надо силою взять всё и всё поделить, всем поровну. А кто не работает, пусть тот и не ест». Я потом спросила его, кто говорил речь: «А что нам, народу, делать сейчас?» Он сказал: «Учиться. Ученье показывает дорогу».

– И тут же отсыпал тебе денег на ученье, – с насмешкой заключила тощая прачка.

– Ну нет, – наивно ответила первая, – коммунисты не дают денег. Они только обещают народу…

– Так зачем тебе было рисковать с полицией и ходить на сходки? Пошла бы ты лучше к обедне в собор. Там почище скажут. Обещают тебе вечное блаженство, не теперь, а погодя, когда умрёшь и тебе ничего не будет нужно.

– Архиерей даст тебе крест поцеловать, из чистого золота, – наслаждайся! – вступила в разговор ещё одна прачка. Она закончила работу и взваливала тяжёлый узел на плечи. – Затем до свиданья! Терпи!

– Что крест! Он и к ручке допустит приложиться. Рука же архиерейская духами вспрыснута, розами, – самые дорогие эти духи, заметь! Тебе же всё это бесплатно, исключительно чтоб укрепить твоё терпенье.

– Не слушай их, девочка, не слушай! – обратилась старуха к Варваре. – При тяжёлой работе находит злобная минута – злобствует человек. – И, повернувшись к реке, она прилежно взялась за полосканье.

Но остальные прачки стояли молча, не спеша снова взяться за работу. Каждая бесцельно глядела вдаль, думая о своей жизни.

– Взгляни-ка! – сказала одна из них, пальцем показывая на удалявшуюся лодку, где сидел несчастный учитель и барышня. – Утречком, в будний же день им нечего делать, как только прогуливаться в лодочке. Жалко, нет коммунистов: вот не дать бы этой парочке и кушать сегодня.

– Да это учитель, – умиротворяюще вступилась старуха, – это его каникулы для отдыха.

– А у т е б я есть каникулы для отдыха?

Как бы не слыхав вопроса, старуха продолжала:

– Учителя много работают, иные до чахотки даже. Жалованье же незначительное. Это я на него и стираю: в понедельник он уже пойдёт в гимназию. Ему я всегда благодарна: платит аккуратно.

– Нет, слушайте! Старуха работает на здорового парня и очень благодарна, что он ей платит! – злобно смеялась тощая прачка. – Ты, бабушка, вижу, хорошо научена терпению.

В эту минуту радостный звон колоколов наполнил воздух, сообщая, что закончилась обедня в соборе.

– Товарищи! – воскликнула та, что была на сходке. – Беритесь за работу! Вспомните, те, что сами не стирают, всегда надевают чистое бельё по субботам. Работай, босоногая команда! Это ты не будешь есть сегодня! – И она с ожесточением набросилась на бельё.

Остальные молча последовали её примеру. И Варвара работала, но, занятая неотвязной мыслью, она то и дело роняла бельё. Её испуганные глаза, серые и круглые, всё глядели на маленькие руки.

Это был август 1907 года. После неудавшейся революции 1905 года все слои населения, хотя и по различным причинам, находились в состоянии беспокойства, недовольства и опасений. Политическая пропаганда велась непрерывно, и много горечи и надежд сосредоточилось на ожидании больших перемен в государстве.

Глава II

Вернувшись домой, Бублики, мать и дочь, долго и истово гладили бельё. Работа эта, особенно мучительная летом, всегда требовала большой осторожности и внимания. Профессия прачки – одна из немногих, где погрешности скрыть невозможно. Уголёк, нечаянно выпав из утюга, мог явиться причиной финансовой катастрофы. Утюг слишком горячий, утюг слишком холодный, малейшее пятнышко на свежем белье – пылинка, соринка, пушинка – всё грозило несчастьем. Капельки синьки, след от сырой верёвки, сгусток крахмала – прачке не прощалось ничего.

Готовое бельё доставлялось по назначению безвозмездно. Обычным клиентам вдова Бублик разносила бельё сама. Но были и особые, требовательные клиенты – эгоисты, эстеты, маньяки внешней чистоты, кокетки, кокотки – те желали, чтоб их бельё было бело, как только что выпавший снег, свежо, как цвет яблони, чтобы доставлялось оно не свёрнутым, без единой морщинки и складочки. Этим элегантным лицам бельё доставляла босоногая Варвара, со старанием и рвением, неся вещь подальше от себя, на вытянутых руках.

Сегодня ей поручена была крахмальная рубашка молодого дьякона собора. Со вздохом умиления отправляла вдова этот плод своего труда и особых стараний.

– Осторожно, Варя, осторожно! – говорила она, покрывая рубашку папиросной бумагой. – Держи её выше! Вытяни руки. Чтоб ни к чему она не касалась. Не дай Бог… Выше руки, Варя, выше!

– Так?

– Так.

Варвара приняла позу марафонского вестника, готового к бегу.

– Завтра в соборе за обедней отец дьякон будет стоять в этой рубашке перед Божьим престолом, в самом алтаре! Осторожно! Ну, с богом! Неси!

Варвара ринулась вперёд и легко побежала по улице.

– Слава, слава Тебе, Господи! – молилась, крестясь, прачка. – И мой труд побудет в Божьем доме. Не оставил Бог милостью.

Будь у ней ботинки, и она пошла бы к вечерне в собор. Босоногие люди избегают ходить во многолюдные храмы.

Варвара между тем стрелою летела по улицам.

Город утопал в садах. Из-за них домов почти не было видно. Город цвёл, благоухал. Кое-где над заборами из-под сочной зелени пленительно улыбались, краснея, яблоки и томно млели груши. Но Варвара знала уже, что строго наказуется покушение на частную собственность, и давно закалила себя от искушений этого рода. К тому же и здравый смысл говорил, что если ещё висят эти фрукты, то, значит, их невозможно достать с улицы, ибо во всяком городе обитают и уличные мальчишки. Она и сама имела некоторый жизненный опыт: где есть имущество, там есть и собака, большая, лохматая, верный друг хозяина, только хозяина, но не человека вообще. Собака эта – фанатик. Поэтому, не отвлекаемая бесплодными мечтами, Варвара быстро приближалась к цели. Квартала за два до дома дьякона уже слышалось пение. Два голоса – изумительно прекрасный бас и ещё более изумительно прекрасный тенор – пели «Ныне отпущаеши», готовясь к вечерней службе. Слава обоих дьяконов была велика, говорилось даже, что из Москвы приезжали их слушать и что обоих дьяконов скоро пригласят в столичный собор.

У самого дома Варвара подождала, пока замерла последняя бархатная нота баса и «Ныне отпущаеши» отзвучало. Затем на цыпочках, как на пуантах, она вступила на небольшую веранду и, вежливо всем поклонившись, молча протянула рубашку. Хозяйка, старая женщина, мать дьякона, поднялась и осторожно, благоговейно взяла рубашку дорогого своего Сына, тенора, дьякона Анатолия. Девочка отступила шага на два и как бы слегка замешкалась (так учила её мать), ожидая, не вздумают ли тут же и заплатить за стирку. На сей раз это редкое событие имело место.

– Постой, девочка, – сказала хозяйка, – уж наверное тебе нужны и деньги. Я вот унесу рубашку да и заплачу. – И она ушла в дом.

Оба дьякона остались на веранде. Златоволосый Анатолий, кому Варвара принесла рубашку, очевидно, только что вымыл свои длинные волосы раствором ромашки и теперь сушил их, согласно рецепту, на открытом воздухе, в лучах солнца. Мокрые пряди висели вокруг его головы. В косых лучах заходящего солнца, с черепаховым гребнем в руке, он стоял, весь золотой, и жаловался на свою судьбу:

– Сколь счастливы те, кто богат и путешествует! Наша Россия – отсталая страна. Возьми, например, хоть эти мои волосы: как сохранить цвет их, блеск и первоначальную от рождения волнистость? За границей же, слышно, есть специальные жидкости и помады, имеются секретные даже рецепты. А тут? А я? – И он продолжил с горечью в голосе: – Только и всего – прополаскиваю их в растворе ромашки, как деревенская девка. Волосы же, наблюдаю, начинают тускнеть и темнеть. Пошел я к доктору спросить, не знает ли какого научного средства, надеялся, движется же вперёд наука, хотя бы и в России. А он? Говорит: «Попробуйте перекись водорода, слабый раствор». Но предупредил, бывает и неудача, волос же мой – тонкий и нежный. А доктор: «Рискните!» – говорит. Духовная особа не может рисковать. Как вдруг выйти на амвон с волосами разного цвета?! Возьми также и волну: она слабеет! Не рискую пользоваться горячими щипцами: волос легко сжечь. Да и жар расщепляет концы. За границей же, по слухам, большие имеются изобретения. Появилась «вечная» завивка, держится, пока жив человек. О блеске и не говори! Есть здесь пиксафон, но хорош исключительно для тёмных волос, мой же волос – золото! Да, надо, надо в Россию побольше просвещения и хоть какой-нибудь научный прогресс!

– Ну, ты, однако… – загудел в ответ отец Савелий. И его мощный, глубокий бас всколыхнул вечерний воздух, как медный колокол на колокольне. Он и сам походил на колокольню: высокий, широкий, с лицом медно-красного цвета, с гривою бронзовых волос и с глазами, большими, как сливы. – Ты, однако, посмотри на дело и с другой стороны. Духовенство за границей всё стрижено. Только православная церковь придерживается апостольского вида. Жил бы ты за границей, так был бы стрижен, не знал бы даже, есть у тебя блеск, и цвет, и волна или их нету. Что же осталось бы от твоего благолепия?

– Безволос? Но другие блага цивилизации, полагаю, возмещают духовенству за это. Нельзя сомневаться, что и духовенство и миряне там вообще куда счастливее!

– Нет, не хвали ты Европу при мне, оставь эти тамошние блага цивилизации! – буркнул отец Савелий. – В неведении – благо. Нищие духом идут первые в заповедях блаженства. Неведение даёт покой душе. Возьми моё семейство. Брат мой Иван – любопытный был мальчишка – из озорства как-то раз сходил на бойню посмотреть, как убивают скот. Увидел – стал вегетарианцем. Так и прожил жизнь – голодный. Мало того, в молодости, по дружбе со студентом-медиком, сходил в анатомический музей. Там, увидев под стеклом и в спирту печень пьяницы, бросил пить. Пил с тех пор исключительно воду. Случилось, увидел в микроскопе каплю сырой воды, испугался бактерий – стал воду кипятить. Купался в кипячёной воде, посуду мыл перед едой, обдавал кипятком. Суета! Жена его молодая заскучала над кипятком: с утра до вечера кипятила. Бросилась в речку и утопилась… А брат мой Иван, труп увидя, стал смерти бояться, разложения и запаха, и развилась в нём новая болезнь – мания чистоты. Весь заработок шёл на карболку. От забот, чтобы быть здоровым, и заболел. Увезли в больницу. Там и скончался – в психиатрической – в сорок лет! В нашей же семье мужчина живёт лет восемьдесят, а то и все сто. Недаром сказано: «Премудрости не взыскуй». Человек разумный её не выносит. Брат Иван помер, а вот дед наш по сей день жив, и, надо сказать, выпивает.

– Я презираю истории в таком роде, – возразил тенор, нервно помахивая гребнем, – в них чувствуется грубость.

Отец Савелий, пожав плечами, направился в садик, где стал ходить молча взад и вперёд по дорожке. Оставшись один, отец Анатолий вдвинулся поглубже в солнечный луч и стал заботливо расчёсывать передние пряди волос. Варвара, стоявшая на ступеньках, осторожно оглянувшись вокруг, на пуантах сделала два шага по направлению к дьякону и тихим голосом, вкрадчиво заговорила:

– Отец дьякон, скажите, если надо что-то получить от Бога, то как сделать, чтоб Он непременно послал? – Сказав, она вытянула по направлению к нему свою голову на длинной тощей шее и ждала ответа.

– Это зависит… – начал рассеянно дьякон, – кто просит.

– Я прошу, – задыхаясь, шепнула Варвара, ткнув себя в грудь указательным пальцем.

– Ты?.. – так же рассеянно спросил дьякон, внимательно расправляя прядь волос. – О чём же?

– О чём – этого нельзя сказать, – задохнулась Варвара.

Тут дьякон взглянул, с кем говорит. Увидев молодость и социальную незначительность вопрошавшей:

– Брысь! – крикнул он. – Тоже ведь, лезет с вопросами!

– Не задавай вопросов, девочка! – загудел колокол сзади, и, вздрогнув, Варвара отпрянула, ухватившись за столбик крыльца, чтобы сохранить равновесие.

Отец Савелий заключил свой совет изречением:

– Сказано: «Умножающий мудрость – умножает скорбь». Дети же, знаешь ли, цветы земли. Ты цвети себе и молчи.

– О чём ты спрашиваешь, девочка? – заговорила возвратившаяся хозяйка, протягивая на ладони плату: медный пятачок и позеленевшую монету ценностью в три копейки. – Возьми вот, да неси осторожно. Кулак зажми. Не потеряй.

– Я спросила… – расхрабрилась Варвара.

– Поди сюда! Сядь-ка со мною вот тут, на ступеньке. На-ка огурчик свеженький с моего огорода. Съешь, а потом и спросишь, что тебе надо.

Они сели на ступеньках веранды. Варвара шумно откусывала и жевала огурчик вместе с кожей. Он хрустел на её крепеньких белых зубах. Старушка же сидела, устремив взгляд вслед уходящему солнцу, медленно, словно в знак согласия, покачивая головой. Через промежутки времени она вздыхала. Эти горькие, глубокие вздохи уже давно стали её твёрдо установившейся привычкой. Казалось, внутри её тела был устроен и заведён часовой механизм, который правильно работал уже десять лет. Старушку «точила скорбь».

Этот златовласый дьякон Анатолий был её единственным, «вымоленным» сыном. В детстве он заболел скарлатиной, и доктор сказал, что смерть неизбежна. И тогда – в какой горячей, в какой пламенной молитве! – она вымолила у Бога жизнь ребёнку, обещав посвятить его церкви, воспитать его «духовным лицом». И сын поправился чудесным образом и рос – благословение Божие! – необыкновенно красивым ребёнком: прохожие останавливались на улице. Затем у него появился необыкновенный, незабываемо прекрасный голос. Радовалась вдова: Господь указывал ей путь. Как трудилась она, как работала и как терпела, чтобы дать ему возможность учиться в семинарии. Настал наконец и знаменательный день – исполнение всех молитв, всех желаний: Анатолий стал соборным дьяконом.

Но тут же и кончилось счастье. От восхищения людского изменился дьякон: его стало увлекать «мирское».

Как же был великолепен дьякон! С чем сравнить? Высокий и стройный, как тополь, с византийским овалом лица, с глазами – миндалём из светящегося сапфира, с золотой, сияющей гривой волос и с этим необыкновенным голосом! Всё, всё, кажется, было в нём, за исключением призвания к духовной жизни. И женат он был разумно (мать сама и женила) – на благочестивой девушке, чтоб укрепить его на стезе добродетели. Без особой красоты телесной была невеста, но исполнена добродетелей, могла бы заменить ему и мать, случись той умереть преждевременно. От невесты же, как приданое, был и этот домик, и огородик, и садик, и мебель, и кое-что (немного, правда) в казначействе, на книжке. Увы! – помимо этого в брачный союз невеста внесла и унылое свое лицо, коричневатое от болезни печени, и исключительный дар в немногих словах выражать горчайшие истины. Годами она была лет на десять старше дьякона и, постоянно помышляя о бренности всего земного, о неизбежности конца, не переносила веселья: ни пирушек, ни пикников, ни на лодках катанья, ни плясок, ни светского пения. Благочестивые разговоры единственно услаждали её.

И вот, когда в уютном домике поселились две добродетельные женщины, дьякон стал избегать и дома, и благочестивых бесед, и жены, и матери. Он отсутствовал, как только к тому представлялась возможность. После обедни ли, после вечерни ли напрасно ждали его у стола, подбрасывая в самовар угольки, чтоб кипел и шумел. Где-то в ином доме дьякон пил чай, кто-то другой наливал ему чашку.

От душевной скорби жена всё больше желтела лицом, морщинилась, старилась быстро, дьякон же стал получать письма по городской почте. Городские бесстыдницы писали ему – духовной особе, женатому же человеку! Порою письма были ещё и надушены, и в доме, где доныне пахло лишь ладаном да валериановыми каплями, запах духов казался кощунственным. В ответ на духи в доме воцарился запах жаренного на постном масле, ибо обе женщины дали обет не вкушать отныне скоромного. А Анатолий подружился с отцом Савелием. Савелий же, несомненно, был великий грешник! Это каждый мог сам увидеть при первой же встрече: чревоугодник, любитель и выпить, и мало ли что ещё; человек без всякой «духовности», даже и во внешнем облике. А что делалось у него внутри – лучше не думать. И в церкви его больше терпели за голос. Голос у него, слов нет, был. Архиерей, невзирая на голос, то и дело ставил Савелия на епитимьи, однако же – странно: не упущение ли это? – был к нему благосклонен, как к ребёнку, отпуская его грехи «за незлобие». Главный грех – отец Савелий выпивал ежедневно «для поддержания голоса», а если ожидался молебен с многолетием или предание анафеме, то выпивал и добавочное. Не раз, благословляя духовенство перед церковной службой, архиерей, потянув носом и почуяв запах вина, вдруг скажет: «Отец Савелий, стань-ка вот тут на колени – кайся. Триста поклонов!»

Затем пошли слухи, что обоих дьяконов приглашают в Москву. Смутно намекалось – для светского пения: для концертов вначале, потом и в оперу.

Напуганные слухами, обе женщины упали в ноги сначала архиерею, потом полицмейстеру, умоляя «учинить препятствие» и Анатолия из города не выпускать. Дьяконы же дома начали репетировать светское. В открытые окна лилось на улицу то «Любви все возрасты покорны», то «Я тот, которому внимала», а на смену – «Я люблю вас, Ольга». Имя же матери было Евпраксия, жены – Агриппина. Обе женщины сгорали от стыда. Публика же наслаждалась, и гуляющие в летний вечер парочки останавливались под окнами и аплодировали. А раз, когда Анатолий спел «В сиянье ночи лунной тебя я увидал», то какой-то незнакомый господин, хорошо одетый, даже в дом вошёл и, пожимая руку Анатолию, сказал:

– Лучше Собинова поёте! Честное слово! Да что вы тут делаете? Сбрасывайте рясу и катите в Москву. Подумайте, если бы Шаляпин сидел на месте, не стал бы великим артистом!

Господин этот, несомненно, был дьяволом, и такая открытая прямая атака искусителя повергла обеих женщин в ужас. После усердной молитвы мать Анатолия приняла решение. В случае, если Анатолий покинет духовный сан, уедет в столицу и станет петь по театрам, она – мать – будет бороться за спасение его души такими путями: во-первых, лишит его материнского благословения; во-вторых, отречётся от него «церковным способом» (она полагала, что есть специальный обряд в богослужебных книгах – отречение от сына); в-третьих, будет следовать за ним, куда бы он ни поехал, чтобы, собирая толпу, «стеная и плача», рассказывать всё людям – при входе в театр, где он будет петь, до начала спектакля, там же во время исполнения, при выходе после окончания, под окнами, где он будет ночевать.

Над такой угрозой дьякон задумался. Он легко перенёс бы два первых пункта, но третий повергал его в смущение. Он знал свою мать и предвидел, что эти обращения к толпе, рассказы и слёзы её – «да ужасаются людие» – станут основным её религиозным упражнением до конца жизни. К тому же и Агриппина смиренно, но твёрдо объявила, что, ставя дочерний долг выше супружеского, она поможет матери во всех её начинаниях, будет с ней и под окнами и перед театрами проливать горькие свои слёзы. Обе женщины не оставляли надежды вернуть заблудшую овцу в лоно семьи и церкви, уверенные в том, что две благочестивые женщины сильнее какого угодно дьякона.

Они, конечно, обе глубоко страдали – и Евпраксия, и Агриппина, – так как обе боготворили вероломного дьякона. В «совращении» же с пути обвиняли исключительно искусителя, для этой цели принявшего облик отца Савелия. Обе женщины готовы были жизнь свою отдать, лишь бы спасти душу дьякона Анатолия.

Итак, эти две женщины, ближайшие родственницы прекрасного дьякона, мать и жена, кому завидовали столь многие в городе, проводили дни свои в скорби. Это и вызвало привычку «вздыхать». Мать положила начало, а жена последовала примеру; ей казалось непристойным присутствовать молча при том, когда вздыхает старшая в доме, – и она эхом отзывалась на вздохи.

И вот, поглядев на Варвару, которая закончила грызть огурчик, хозяйка спросила:

– Теперь расскажи мне, девочка, что ты хочешь узнать, о чём спрашиваешь?

– Я хочу узнать, – зашептала Варвара с опаской, – как достать от Бога, что мне надо.

– Ах, дитя-несмышлёныш, – вздохнула старушка, – не так надо бы сказать. Сказать надо бы – как получить от Господа милость, по горячей, неустанной молитве и с верой о том.

– Чтоб получить, – подчеркнула Варвара.

– В молитвенном прошении главное, чего человек просит у Бога, – наставляла старушка. Она любила «духовные» разговоры и по многим церковным вопросам считала себя специалистом. – Глаза болят – молиться надо святому Пантелеймону, в летнюю засуху Илья-пророк посылает дожди, в хозяйстве корова или что другое потеряется – Иван-воин великий помощник, стоит на страже, небесный часовой. О счастливой семейной жизни, – тут она остановилась и горько-горько вздохнула, – начинать надо со святого Иосифа-обручника, пока ещё невестишься, а как семейное горе начнётся, тут святые помощники идут уже парами: Иоаким и Анна, Ксенофонт и Мария, Андриац и Наталия. Добрых вестей ожидаешь – приносит их вестник архангел Гавриил. Гонение неправедное терпишь – молись святителю Николаю. Вот это святой так святой! Недаром назван «Скорая помощь». Попросишь – получишь.

– А долго надо просить? – задохнулась Варвара.

– Ни-ни, случается, и рот не успеешь закрыть, попросивши, – получай, исполнено.

– О! – Варвара вздрогнула и спрыгнула со ступеньки, готовая бежать и использовать полученное знание.

– Стой! Стой, девочка! – старуха схватила её за подол. – Куда ты? – В голосе и взгляде её появилось подозрение. – Что за дело у тебя такое спешное? Сядь вот тут и расскажи.

– Я хочу… – Варвара нагнулась к самому уху старушки и зашептала в него: – Я хочу учиться в школе.

– Вот как!

– И я хочу… – Девочка ещё раз оглянулась кругом, в опасении, не подслушивает ли кто, и ещё тише зашептала в ухо: – Я хочу учиться в самой хорошей школе – в гимназии.

– В гимназии? – удивилась старушка. – Не много ли ты, девочка, хочешь?! Надо знать христианскую меру в желаниях. Соблюдай уничижение, и «желание твое да будет смиренно». А ты – в гимназию! Просить у Бога надо осторожно. Иной безумец просит, чтоб у соседа случилось несчастье, – глядь, у самого случился пожар или подохла корова. Совершенно исключается исполнение для тщеславия: кончится худо, если получишь. Удовольствий грешно просить, они расслабляют душу. И для жадности, для гордости, для зависти грешно просить. Мало о чём допускается просить христианину: пищу – хлеб да воду, крышу над головою, одежду – покрыть нагое тело, да безболезненную кончину живота.

– А гимназию?

– Рассмотри своё желание, девочка! Учиться – это ещё ничего: церковь учения не возбраняет. Были среди угодивших Богу и учёные. Но не соблазн ли гимназия? Есть начальные школы для простых детей. Не от гордости ли ты просишь? не от зависти ли, жадности или тщеславия? Зачем тебе гимназия?

– Я хочу очень-очень хорошо выучиться.

– Так, так. Ну что ж, проси Николу-угодника – и будешь в гимназии.

Варвара опять вспрыгнула, готовая бежать и просить.

– Да постой! – и старушка снова поймала её за подол. – А ты знаешь, как надо молиться? Найди место чисто и свято, – заговорила она деловито, тоном эксперта, – лучше всего, поди в собор. Направо придел святителю Николаю. Узнаешь: риза в крестах, в руке книга – Евангелие. Седой, на голове маленькая плешка, и голова непокрыта. Найди уголок потемнее: в уединении надо молиться. Собери все мысли на своё желание и пади ниц. Умеешь?

– Так? – спросила Варвара, упав и расстилаясь на полу.

– Так, только ноги собери вместе, не расставляй ноги-то.

– Сейчас и побегу в собор! – вскочила Варвара.

– Да постой ты! – Старушке не хотелось оставить душеспасительной беседы. Проведя полжизни в просительной молитве, с воздержаниями, обетами и постами, а другую половину – в благодарении за полученное, опять же с обетами и постами, и, наконец, находясь «в скорби», она знала кое-что о тщетности человеческих желаний и о риске, таящемся в их исполнении. – Вот что надо бы помнить, да ты мала, не поймёшь. «Всякая земная в мире сем сладость душевной печали бывает причастна». Запомнишь?

– Уже запомнила. – И Варвара повторила изречение.

– Да ты и вправду умная девочка! – удивилась старушка. – Что ж, молись и проси. Так вот: падши ниц, прошепчи свою просьбу. Всё сердце вложи в слово. Затем – плачь и рыдай. Дар слёз – великое дело. Бей себя в грудь, вот так, правой рукой, кулачком. Гори в молитве, как в огне. Пусть глаза твои тают в слезах и ничего не видят. А зубы стисни. Встань и упади. Бей своё тело о камень. И молись и проси, и молись и проси. И получишь.

Глава III

Узнав, что ей нужно, Варвара стрелою мчалась домой. Она задыхалась от нетерпения, от радостного волнения и мыслей. Её, испытавшую уже кое-что в жизни, нисколько не испугали трудности предстоявшей ей молитвы. В получении же благодати она не сомневалась.

Варвара знала кое-что о Боге, но смутно. Она знала наизусть и «Богородицу», и «Отче наш»; знала также, что обе эти персоны – на небесах, очень далеко от человека и потому невидимы глазу. Молитвы она читала наспех, без интереса, не ожидая взамен ничего. Она крестилась, проходя мимо церкви, не зная, зачем это нужно. О том, что есть прямой и верный путь общения с Божеством, она услыхала сегодня впервые. Её одарили могуществом. Так вот как надо молиться! Она уже сожалела о времени, потерянном в незнании. Жизнь отныне казалась ей лёгкой. С пренебрежением к себе она вспомнила теперь свои прежние неумелые и невежественные молитвы. О чём она просила? Найти кошелёк, и в нём три рубля, – это была жадность. Чтоб Бог наказал парикмахера Оливко, самого требовательного клиента Бубликов, и наказал бы как следует, смертью, – но это значило желать зла ближнему. Как-то раз, увидев очень нарядную даму, она горячо молила Бога о таком же небесно-голубом длинном платье в оборку и о прозрачном зонтике – и это, конечно, были и зависть, и тщеславие. Она однажды просила даже скоропостижной смерти соседскому мальчишке, ударившему её по спине лопатой! Нет, нет. Совершенно отрезвлённая, она оставит людей в покое. Она станет разумно просить исключительно для себя. Её желание, рассмотренное со всех сторон матерью дьякона, было одобрено – подлежит исполнению. Гимназия! Она спасёт Варвару от судьбы прачек. Сейчас же, сию минуту, только вот отдать столь нужные в хозяйстве восемь копеек матери, и она побежит в собор, попросит и получит.

Что, каким образом, в каком виде надеялась она получить, Варвара не знала. Смутно ей представлялось, как Николай-угодник, Скорая помощь, возьмёт её за руку и поведёт в гимназию, там он властно прикажет, чтоб Варвару учили, а расход весь возьмёт на себя. Увы, она щедро была одарена талантами бедняка: желать и мечтать! Доверчивая и прямая по натуре, она не понимала, что могли ещё возникнуть препятствия, словесные оговорки, вообще осложнения. Она не знала ещё о существовании символов, аллегорий – всего, что должен принять человек вместе с верой.

Варвара знала, что для поступления в школу прежде всего надо «подать прошенйе». Писать и читать она умела. Два года тому назад на неё обратила внимание одна женщина, жившая по соседству: «Какая разумная девочка!» Она объяснила Варваре гласные звуки и буквы и как их писать и читать. Затем показала несколько согласных. И вдруг эта женщина исчезла. Говорили о ней шёпотом – «политическая», и Варвара не понимала этого слова. Догадываясь, что знает не все буквы, Варвара старалась добыть сведения об остальных, где случалась возможность: у приказчика в лавке, когда он был не очень занят и сердит, у извозчика на углу, если он не спал, у сапожника, если он не был пьян, у нищего «из благородных», заканчивавшего и карьеру, и жизнь с протянутой рукой у ограды собора. Наконец, она могла свободно читать. Но что? Книг не было, о том, чтоб купить их, не могло быть и речи. Она читала обрывки газет, что ветер, вместе с другим мусором, разносил по улицам, афиши, расклеенные по заборам, вывески магазинов. Она знала заглавия всех книг в. витрине магазина. И жизнь для неё стала наполняться тайнами. «Энциклопедия Брокгауза и Ефрона», – шептала она, содрогаясь в непонятном ей мире, и никто – ни извозчик, ни приказчик, ни сапожник – не мог ей сказать, что это было такое. Войти в книжную лавку и там спросить она никогда бы не решилась.

А нищий «из благородных» на её вопрос об «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона» вспылил: «Пошла вон! Тоже ещё, вздумала дразниться!»

У ней была замечательно хорошая, исключительная память: она помнила всё, что читала. Непонятное входило в неё, создавая в ней сознание, что помимо её жизни, известных ей людей, слов и обстановки, где всё было ясно, понятно и просто, существует иной мир, полный тайн и чудес, и вход в него доступен далеко не всем, и один из путей в него – учение и книги. Мысль об этом скрытом где-то поблизости мире волновала её. По ночам она часто думала о нём. Она вспоминала прочитанное и удивлялась. Удивлялась и размышляла. И то, что никто вокруг не мог помочь ей, ещё более укрепляло её в мысли, что тот, скрытый мир необыкновенно пленителен и чудесен. Но были и страшные слова: аттракцион, гонорар (гнали, должно быть, кого-то, и – странно! – «по соглашению»). Были и милые слова, как игрушки: «Трильби», например; были вкусные – «Абрикосов». Всё это в том же самом мире, где «сдаются комнаты», «принимаются заказы» и где «цены без запроса». Как вступить из мира известного в тот неизвестный? Она уже слышала это слово – учение. И те, кто выучился, она видела, жили иначе: они входили в магазины без страха, рассматривали книги, шли в театр, где «после спектакля – танцы», очевидно, это им – «оптовым покупателям – большая скидка», это для них, едущих в экипажах, – «всем держаться правой стороны». Как стать одной из них? Нашёлся ответ: гимназия.

Писать она уже доучилась сама, и писание для неё было творчеством. Это очаровывало её. Палочкой на земле, около своего дома, она выцарапывала: «Тут живёт Варвара Бублик» – и у ней дух захватывало от восторга. Считать же Варвара умела, казалось, от рождения. Она любила считать. Она точно знала, на какой улице сколько домов, в каждом доме – сколько на улицу окон. Она светилась радостью, случайно узнав, что в году двенадцать месяцев, в неделе семь дней, что Рождество «стоит на месте», а Пасха «двигается», по неизвестной никому причине.

Познаниям Варвары, сколь ни бедны они были, нашлось уже и практическое применение. Она писала письма неграмотным, кто жил по соседству. Её «благодарили», скромно, правда, нищенской лептой, но и это был «заработок», вид которого неизменно вызывал слёзы в глазах вдовы Бублик. Случалось ей получить сухой бублик, престарелый пряник, а иногда и свежее яичко. Клиенты приносили с собой конверт и бумагу, а чернила и перо имелись уже у Варвары. Бутылочка стояла на полочке, в углу, за потемневшей иконой, а перед нею, рядом с засохшей веточкой вербы, лежала и ручка с пером, аккуратно завёрнутая в чистую тряпочку.

Письма бедняков! Какая область литературы! Она ещё никем не исследована, не помещена в сборники и мало кому известна. Те, кто живёт в горькой нужде, не обмениваются письмами от нечего делать, от безделья, от скуки, из вежливости, для поддержания светских отношений. Бедняк шлёт своё письмо, когда сердце уже не может молчать, и его слово, выстраданное тоской ночей, исходит из сердца. Облитое слезами, оно не нуждается в отделке, в прикрасах, в ритме и стиле. Такие письма не крылатые вестники радости, они обычно продиктованы горем, заботой, надеждой, тоской. Их слово кратко, печально и сдержанно. Бедняк не прибегает к шуткам, спутникам довольства и счастья. Он диктует письмо раздельно, торжественно, как читает молитву.

Другим родом Варвариных писаний были прошения. Смущённый клиент приносил большой лист бумаги, осторожно подавая его Варваре, расправленным, в вытянутых руках. Диктуя, он терялся в словах, заикаясь, покашливая, вновь и вновь возвращаясь к основной мысли, вёл себя так, словно уже находился в присутствии высокопоставленных лиц. Он просил Варвару «хорошо написать» – и она, напрягая силы, выводила огромные буквы, располагая слова неровными строчками.

Прошения писали чаще мужчины, письма же – обычно «на родину» – женщины.

Женщина входила медленным, торжественным шагом. Она диктовала не спеша, глядя перед собою сосредоточенным, невидящим взором. Горькие слова произносились глухо, словно комья земли падали на крышку гроба. Варвара писала старательно, низко нагнув голову над бумагой. Кругом царила настороженная тишина. Так когда-то её предки и наши высекали на камнях и скалах слова событий, свидетельствуя грядущим поколениям о пережитых несчастьях, и им внимала та же глухая тишина вечности.

Таким образом, ещё ребёнок по летам, Варвара уже причастна была к жизни человечества, касалась, главным образом, его несчастий. И когда клиент или клиентка просили прочесть написанное вслух, она читала благоговейно и строго, как читают Евангелие.

Затем у Варвары появились и письменные принадлежности. Один конторщик, служивший на железной дороге, как-то дал вдове Бублик, стиравшей на него, коробку казённой писчей бумаги, дюжину карандашей и сотню перьев. Он был выпивши и, давая подарок, предупредил, что вещи эти всё равно что краденые, их лучше никому не показывать, а при употреблении бумаги надо отрезать ножницами печатный заголовок.

И вот сегодня Варвара открыла эту коробку и бережно взяла большой лист. Осторожно и ровненько она отрезала заголовок – «…ская железная дорога» – и разложила лист на столе. Её руки дрожали. Благоговейно она вывела огромными буквами посередине листа: «Прошение».

Всякое прошение, как она знала, должно начинаться словами: «Ваше Высокоблагородие». Написав это, она задумалась. Затем с новой строчки добавила: «Варвара Бублик хочет учиться».

Казалось, это было всё. Но, опасаясь быть непонятой, она добавила: «в гимназии». Ещё подумав, добавила: «не имевши денег по причине горькой бедности».

Со вздохом удовлетворения она смотрела на исписанный крупными буквами лист. Кажется, ясно. Не может возникнуть сомнений, чего хочет Варвара Бублик. Она не беспокоилась относительно грамматических ошибок, так как не знала ещё о существовании право писания, – писала как говорила. Из знаков препинания она пользовалась одной точкой, ставя её на самом конце. Оставалось ещё подписать – и готово!

Вдовы Бублик не было дома, она разносила бельё. Да Варвара и не предполагала делиться своими планами. Покорность судьбе, смирение и робость матери ей были хорошо известны: мать потеряла бы присутствие духа от одного слова «гимназия». Близких же друзей у Варвары не было. С одной стороны, даже и в том беднейшем пригороде, где жили Бублики, – даже там царил своего рода снобизм. Иные дети имели ботинки, другие ходили в приходскую или даже городскую школу, третьи получали копейки от родителей и в лавке покупали леденцы, пряничных коней, баранки. Варвара была беднее их, но, сознавая себя умнее, одарённее, она не смирялась с положением, отведённым ей в том околотке судьбою. Отсюда происходили столкновения. Царило и там право сильного: Варвара подвергалась насмешкам. С другой стороны, вдова Бублик, зная кое-что об испорченности рода человеческого в своём квартале, старалась держать дочь при себе, рано приучив её помогать в работе и затем делить радость заработка.

Итак, Варвара положила полученные за рубашку дьякона восемь копеек посредине стола, на самое видное место, сама же, аккуратно сложив прошение, помчалась к собору.

Было рано ещё, и церковная служба не началась, но одна половинка церковной двери была открыта. В большом волнении, легко ступая, на цыпочках, переступила Варвара порог. Церковь была пуста. Только старик сторож, шаркая ногами, с зажжённой свечой в руке, двигался где-то в глубине храма, зажигая лампады перед образами и прерывисто, шёпотом творя перед каждым положенные молитвы, тропари и кондаки. Он уходил, оставляя чудесные трепещущие огоньки – зелёные, красные, пурпурные, синие, – путь его был таинственно-прекрасным. Варвара зажмурила глаза, её сердце стучало. Она впервые видела храм пустым, не в толпе, не из-за спин тех, кто выше ростом, и величие и безмолвие её поразили. Она вступала – трепетно и с верою – в мир чудес. Затаив дыхание, она двинулась на поиски святителя Николая. Длинными рядами – в иконостасе и по стенам – стояли святые, сумрачно, властно и строго, в торжественных позах, в строгом порядке, словно только что появившись откуда-то и приготовляясь к богослужению. На Варвару они не обращали никакого внимания. Они глядели поверх или в сторону. Казалось, они даже слегка отворачивались от её ищущих глаз, от взора маленькой невежды, которая испытующим взглядом, бесцеремонно разглядывала атрибуты каждого из них. Вот Иоанн Креститель на фоне безотрадной, выжженной солнцем пустыни, с верблюжьей кожей, накинутой на тёмное тощее тело. А рядом архангел Гавриил, с благою вестью, только что из рая, с белой лилией на длинном стебле. Святой Пантелеймон бережно нёс свой ящичек лекарств, а Мария Магдалина – красное яичко. Вера, Надежда и Любовь толпились около своей матери, мудрой Софьи, и Любовь была самая маленькая и печальная. Кое-кто стоял в облаках. На блюде – усечённая глава. Бесстрашный воин на коне разил змея, и девушки смотрели на него из оконца. Старичок ласково кормил медведя, и голубь парил над людьми у реки. Наконец Варвара увидела святителя Николая. Здесь!

Это был он. Лампада тепло освещала строгое, чистое лицо.

Проверила: белая риза в крестах, голова седая, непокрытая, в руке – книга. Привстав на цыпочках, она старалась прочесть надпись. Среди слов из странных букв она разобрала всё же – Николай.

Здесь! Здесь находился источник чудес. Вздохнув глубоко, набрав воздуха, она впилась взглядом в икону – лицом к лицу, из глаз в глаза, стараясь построить и утвердить связь от сердца к сердцу.

Затем она упала на колени, глухо стукнув костлявыми ногами о каменный пол. Она поклонилась чудотворцу смиренно, радостно и низко-низко, прижав лоб и лицо к прохладным и твёрдым каменным плитам, и её маленькое сердце, встрепенувшись, забилось быстро-быстро. Для начала она прошептала:

– Здравствуйте. Будьте здоровы. Я – Варвара Бублик. Я хочу учиться в гимназии. Меня направила к вам бабушка Закаблуковская. Я сейчас буду вам молиться.

Сгорбившись, она начала напряжённо отбивать земные поклоны. Собирая всё существо своё, все мысли на своём желании, она падала и подымалась, то выпрямляясь, то прильнув и почти сливаясь с каменными плитами пола. И когда, похолодев от напряжения, почувствовала, что больше, пожалуй, не выдержит, решилась взглянуть на чудотворца, ожидая ответа. Но в нём не видно перемены. Так же спокойно, сурово и строго он смотрит вдаль, поверх её головы. Она пыталась прочесть в этом взоре знак одобрения, уловить намёк, обещание. Увы! Святитель, казалось, не замечал её присутствия в храме.

Так ли она молилась? Может быть, недостаточно? Передохнув, она удвоила усердие. Она просила, и крестилась, и кланялась, и падала на колени, и простиралась на земле. Она била себя кулаком в грудь, и кулачок её был твёрд, как камень. Она шептала ему слова жалкие и нежные и, обливаясь слезами, умоляла исполнить её молитву. По временам – с какой-то надеждой! – она вновь обращала свой взор на икону. Ей верилось: услышит! Вот-вот он выступит из рамы, окликнет её по имени, возьмёт её за руку и поведёт… куда? Туда, где решается вопрос о гимназии. А она побежала бы за ним, держась за его руку! Но безжизненна была икона, и здание гимназии колебалось, тускнело, отодвигалось, становилось всё меньше.

В страхе Варвара ещё удвоила жар своей молитвы. Она всем телом ударилась о каменный пол, обливаясь слезами. Сердце её горело. Но рама оставалась рамой, и в ней безучастно и неподвижно стоял святой. Она молила теперь только дать бы ей маленький знак, что он её слышит, а остальное – она подождёт – потом. Лишь бы кивнул ей головой, шепнул одно только слово или бы просто взглянул на неё – она бы поняла. Но время шло, и знаков не было. Она надрывалась в слезах и молитве – и не было ответа. Лампада горела так же спокойно.

Святой стоял высоко, в золотой раме, в белоснежной ризе, со сверкающей серебром сединою, а она билась о пол перед ним – внизу, – босоногая, жалкая, маленькая. Казалось, невозможно было связать их мысли, создать этот мост – от сердца к сердцу, вызвать к себе жалость.

Наконец, истощённая и обессиленная, она затихла. Она была в горестном недоумении, но не могла отказаться и от веры, и от надежды.

Умоляюще, тихонько она всё шептала ему о своей просьбе. Костлявою ручкой она застенчиво и нежно гладила его раму – выше она не могла достать. Она целовала пол под иконою, и голова её судорожно дёргалась от заглушённых рыданий. Серые круглые глаза роняли крупные слёзы, и она всё просила его и просила. Ответа не было.

Она уже не могла стоять ни на ногах, ни на коленях и в изнеможении села на пол под иконой. Она стала думать – и в голову ей пришла новая мысль.

В той церкви, как обычно, около некоторых икон к стенам были приставлены кружки, похожие на почтовые ящики и предназначенные для сбора пожертвований на неугасимые лампады для иконы. Увидя кружку около рамы иконы святителя Николая, Варвара размышляла. Подобные ящики были у входов в богатые дома. Туда опускалась вся почта. Не был ли и тут такой же порядок: опускается прошение в ящик, и где-то кто-то получает его, рассматривает и решает, затем каким-то образом просившему посылается «извещение». Надежда поднялась и засияла в её сердце. Горячо поцеловав кружку и с жалкой, умоляющей улыбкой впиваясь глазами в лицо святителя Николая, она вынула из кармана своё прошение. Но отверстие в кружке было и узко и мало для её бумаги. Несколько раз сложив её, она стала старательно проталкивать в кружку. Тут её заметил церковный сторож.

Он услышал шум и наблюдал за ней уже несколько мгновений. Скептик, он не доверял проявлениям религиозности в детях. Высунув голову из боковой двери алтаря, вытянув шею, притаившись, он наблюдал за Варварой. Увидя, что она копошится у денежной кружки, он вскипел: девочка эта, должно быть, воровка. Возможно, монета, а то и ассигнация, застряла в узком отверстии кружки, и эта бродяжка пытается её достать с помощью какой-то бумажки! Он кинулся вперёд. Кричать в церкви – при зажжённых уже лампадах – не полагалось, он зашипел:

– Что, что ты делаешь? Признавайся!

Испуганная неожиданностью Варвара отпрянула от кружки. Злой старик не имел ничего общего с тем видением, о каком она молила. Схватив её за плечо, сжав его костлявой рукой, он шипел:

– Ты – красть? Красть у Господа Бога?!

Когда она подняла к нему своё маленькое заплаканное лицо, судорожно дёргавшееся от испуга, сомнение на минуту встало в его душе. Но он был церковным сторожем, он не мог рисковать, уличным же детям нелишне получать острастку, к тому же девочка была очень испугана, значит, в чём-то виновата, – и потрясая её за плечо, он грозил:

– В тюрьму хочешь? На каторгу твоя кандидатура! Вот я позову полицию – и арестуют! Говори: чья ты?

На миг он разжал её плечо, и Варвара, пользуясь случаем, ринулась прочь. Стремглав вылетела она из собора. Размахивая горящей свечой, старик устремился за ней, подозревая, не успела ли она уже украсть, не зажато ли что в её кулачке.

Ушибаясь, она скатилась вниз по ступеням и побежала по улице. Только завернув за угол, она решилась передохнуть и оглянулась. Улица была пуста, скрыться было негде. Она побежала ещё и ещё оглянулась: погони не было. В изнеможении она упала на тротуар. Мысль её работала быстро: прошение было написано на к р а д е н о й бумаге, хотя она и отстригла заголовок. Но не она же крала бумагу – бумага была ей подарена.

Жгучее чувство обиды поднялось в ней. Горький яд заливал её сердце: она узнала одно из самых страшных духовных потрясений – обманутую веру и отвергнутую горячую молитву. Так вот как! Как она молилась – и что получила! Тюрьма, каторга, полиция! Эти три слова имели вес там, где жила Варвара. Дети сызмала знали их смысл. И она едва не попала туда! За что?!

Её вера, надежда и энтузиазм обращались теперь против неё. Незабываемая минута рассекла её детскую душу: впредь Варвара уже не будет молиться.

Она села на край тротуара в изнеможении, подавленная своей горькой мыслью.

Наступал вечер. Приближалась та всегда печальная минута, когда скрывается солнце, символ, смутное напоминание живущим о их конце. Минута колеблется между светом и тьмою, разрывает звено и направляется к ночи.

Последний тающий луч на лиловеющем небе, казалось, шепчет:

– Прощай! Прощай, человек! Я покидаю тебя. Я буду здесь завтра – но увижу ль тебя? Ты смертен. Мне жаль тебя, человек!

Варвара смотрела на этот луч, и её вера в чудесное, перегорая, превращалась в холодный пепел. И она прощалась с чем-то, что смертно, чего не увидит больше. Всё её существо по временам содрогалось от огромной печали, от бессмертной грусти, ибо ей открывались те познания, которые умножают скорбь: незащищённость того, что есть лучшего в человеке. Она постигла глубину человеческого одиночества на земле, полное равнодушие к человеческому сердцу каких-то высших сил природы, его беспомощность, если он робок и мал, всю заброшенность бедняка и его ребёнка. Иллюзии покидали её. Она поняла, что на этой земле помочь человеку может только другой человек, если он добр и этого захочет.

Вдруг плавный звук, глубокий и мощный, дрогнул и как бы замер на миг, а затем волною разлился, затопляя мир: была суббота, в соборе заблаговестили ко всенощной. Этот звук словно ударил Варвару. Она подскочила и побежала дальше. Но бежать она могла не долго, изнеможение заставило её остановиться, и скоро она снова сидела на деревянном тротуаре. Один палец на её левой ноге был разбит, из него сочилась кровь. «Ничего, заживёт как на собаке», – успокоила она себя обычной формулой детей своего круга. Там, где она жила, докторов призывали лишь в последний час, к умирающим.

А вечер был душист и нежен. Сумерки спускались тихо и медленно, грустно и ласково. Посреди мостовой, оживлённо чирикая, прыгало семейство воробьев, пристраиваясь поужинать у круглого комочка навоза. Кружась около него, они отщипывали клювами крошки. Птица больших размеров, очевидно, зловещая городская ворона, пролетела мимо, немного снизилась над стайкой, бросила взгляд на то, что они ели, и, презрительно гаркнув, хлопнула сильнее чёрными крыльями и пролетела мимо. Отпрянувшее в испуге воробьиное семейство снова весело и деловито закружилось вокруг своего ужина. Вдруг камень упал на их стайку. Они взметнулись и взлетели маленьким испуганным облачком, оставив на мостовой одну раненую птичку.

Варвара вскочила. Оглянувшись, она увидела стоявшего неподалёку мальчишку. С довольным видом созерцая дело своих рук, он метил уже другим камнем в раненую птичку.

– Стой! – крикнула Варвара, подбегая к нему и хватая его за рукав. – Зачем ты убил птичку?

– А ты кто – полицейский? – огрызнулся мальчишка.

– Зачем ты это сделал?

– Не знаешь? Значит, ты дура. Этих птиц надо бить!

– За что?

– Не знаешь? Дура необразованная. Они – грешные птицы.

– Грешные? Ведь они не люди, птицы!

– Когда Христа распинали, кто подавал жидам гвозди? Они в клювах подавали гвозди!

Варвара смутно знала о событиях: распятым Христом в её околотке клялись и также попрекали евреев. Но она быстро сообразила:

– Да это не те же самые птицы!

– Ихнее отродье, всё равно. Их надо бить.

– Те гвозди были большие. Это – маленькие птички.

– Всё равно, они подавали. Так написано в книгах: воробьи подавали гвозди.

– Но то было очень давно, – снова нашлась Варвара, – то было в другом месте, не в нашем городе.

– Ну, то, значит, были их предки, – решительно сказал на минуту растерявшийся обидчик, – и это всё равно: их надо бить. – И, швырнув ещё один камень, теперь уже в Варвару, он, нарочно небрежно переваливаясь с ноги на ногу (так, он слыхал, ходят моряки), пошёл прочь.

– Кто Бога любит, тот бьёт Его врагов! – кинул он ещё фразу, уже поворачивая за угол.

Варвара знала этого мальчишку. Сын богатого бакалейного торговца и владельца ломбарда в их пригороде, он стоял на самом верху местной социальной лестницы. Его отец дружил с полицией. На этом лоскутке земного шара не было возможности бороться с ним, обвинить и наказать его.

Она кинулась к раненой птичке. Воробышек умирал. Капля крови густела на его голове. Маленькие, уже полузакрытые глаза туманились в преддверии смерти, словно стараясь не видеть её образа. Жизнь таяла в крошечном тельце, и оно казалось Варваре символом беззащитности слабого против могущества зла. Острая, нестерпимая боль пронзила её сердце. Жалость кипящей волной хлынула по всему её телу, сжигая навеки нечто во всём её духовном существе. Она нагнулась над птичкой, и ей казалось, она умирает вместе с нею, и с ними двумя страдает и умирает весь мир обиженных и беззащитных существ – всё то, что слабо, кротко и мило, что не умеет поднять ответного камня и кинуть в обидчика, всё, что живёт краткую жизнь перед лицом насилия.

Она нагнулась пониже и, осторожно взяв птичку, держала её на своей раскрытой ладони. Крошечные пёрышки, ослабевая на своих основаниях, мёртво обвисали вокруг холодевшего тельца. Крошечки пищи, последней трапезы, держались ещё у клюва, прильнув к нему.

Глазами, полными тихих слёз, смотрела Варвара на умирающее в муках существо и, желая вернуть его к жизни, тихонько дышала на него. Её дыхание подымало на миг миниатюрные серые пёрышки, но они затем опускались снова. Боясь, что слеза, упав на птичку, причинит ей боль, Варвара отвернула лицо в сторону. Мысль её заработала быстро. В душе её было теперь единственное, но жгучее желание: вернуть птичку к жизни. На вытянутой ладони своей она видела уже не птичку: там была смерть. Гигантская и непобедимая, она смотрела оттуда на Варвару, оскалив зубы. Содрогаясь, Варвара постигла её истинное лицо.

– Дыши, – шептала она птичке, – дыши! Хоть немного, но поживи ещё…

Но уж и крошка пищи отпала от клюва. И всё же Варвара не сдавалась: ей пришла в голову ещё одна мысль, и, с вытянутой ладонью, она побежала по улице.

Уже не один, а целый хор колоколов звучал с колокольни собора, и звуки эти как бы подгоняли Варвару. Она знала, что неподалёку живёт доктор, и бежала к нему. Но был неподходящий для приёма час. На продолжительный звонок не открывались двери. Наконец дверь быстро распахнулась: на пороге стояла дочь доктора, та самая барышня, что утром каталась с учителем в лодке. Она, видимо, завивала волосы горячими щипцами и, полупричёсанная, вопросительно выглянула за дверь.

Увидев босоногую девочку с птичкой на ладони, она вмиг поняла, в чём дело. Презирая сентиментальность, она даже вздрогнула от негодования и вскипела непомерной к случаю злобой.

– Пошла вон! – крикнула барышня. – И ты ещё смеешь звонить! В полицию тебя за наглость! Хочешь в полицию?! – И она с треском захлопнула дверь.

Варвара отпрянула, словно дверь её ударила наотмашь. Она стиснула зубы, но не заплакала. Было всё равно: птичка на её ладони была мертва.

Глава IV

Не поразительна ли эта детская способность создавать для себя мучительные тайны и, не делясь ни с кем, одиноко терзаться ими? Варвара и словом не обмолвилась матери о потрясениях дня. Она, как в этом случае поступают дети, начала «строить» на фундаменте опыта.

Этот день разрушил в ней детскую веру в возможность чудесного, и он же обнаружил перед нею скрытую от глаз глубину ничем не оправданной человеческой злобы. Нечто в ней самой стало твёрже и жёстче – она по-иному замышляла свой план о гимназии.

Рано утром во вторник она стояла на тротуаре, созерцая величественное здание женской гимназии. Дом, длинный и белый, в два этажа, был увенчан вывеской, золотыми буквами осведомлявшей: «Женская гимназия». Вновь и вновь читала Варвара и перечитывала эти два магических слова, и сердце её то подымалось, то падало. «Женская гимназия!» Она пересчитывала окна: в первом этаже – восемнадцать, во втором – двадцать, лишние два – над входной дверью. Всего окон – тридцать восемь. Казалось, и окна смотрели на Варвару сверху вниз, насмешливо и надменно, шепча: «для благородных девиц». Класс «благородства» в околотке, где жили Бублики, начинался от полицейского («Ваше благородие!»), и это вызывало привкус опасения и беспомощности в её маленьком сердце. Ничего больше не выдавали окна из их секретов, хотя они и не были завешены шторами. Только что вымытые к началу учебного года, они сияли отражённым солнечным светом, насмешливо и пусто, а между тем внутри здания уже происходило что-то: оттуда доносились неясные шумы и звуки – там готовились к чему-то.

Это был первый день учебного года: молебен. Начинали уже собираться девочки, их родители, преподаватели, классные дамы. В прелестной парадной форме, сияя белизной фартучков, воротничков и манжет, приветствуя друг друга, перекликаясь, смеясь, девочки легко взбегали по ступенькам и исчезали в гимназии. Их сопровождали родственники и гувернантки.

Кое-кто подъехал в экипаже, и их появление вызывало всеобщее внимание: это была аристократия старого города или его богачи. Элегантный экипаж легко подкатывал к подъезду. Подковы лошадей выбивали искры из камней мостовой. Кучер на лету ловко останавливал экипаж, живописным движением руки подтянув вожжи. Швейцар распахивал дверь и стоял, кланяясь низко. Милая девочка – причина всего этого – возникала из глубины экипажа, оживлённая и радостная, как ангел. Гувернантка, мать или родственница, кружась около неё, расправляла воротничок или бантик в косе, и затем торжественным шествием они подымались по ступеням и исчезали в гимназии.

Учительский персонал, как менее состоятельный класс, подходил пешком, вежливо приветствуемый со всех сторон. Дьякон, златовласый и сладкогласный отец Анатолий, шёл для сослужения в молебне медленно-медленно, давая возможность всем полюбоваться собой. Он сиял новою светло-коричневой люстриновой рясой. За ним, на расстоянии, стараясь быть им незамеченной, ныряя в толпе или возникая из неё, следовала его жена. Напрасная предосторожность: дьякон принадлежал к тому типу людей, кто не оглядывается назад. Она же не была приглашена на молебен, к удовольствию мужа, так как он давно начал стесняться своей «необразованной» и слишком уж простой жены. Питая в душе подозрение, что письма в светло-голубых конвертах посылаются дьякону некоей классной дамой, она искала случай увидеть их вместе, при встрече, и по тону приветствий умозаключить «что и как». Прошёл торжественно священник гимназии; суетливо прошмыгнул, не вызывая ничьего внимания, регент гимназического хора.

И как бы венчая съезд, заключая его торжественным аккордом, вдали появилось ландо, влекомое парою лёгких, сказочных коней. Они были светло-серые, с белоснежными гривами.

– Головины! Головины! – разнеслись восклицания и шёпот. – Это едут Головины!

Ландо катило к подъезду. Над ним колыхались прелестные зонтики, два «взрослых» и один кружевной, маленький. «Мы опоздали!» – прозвенел из его глубины серебряный голос. «Нас подождут! – уверяла гувернантка по-французски. – Они не начнут молебна без нас!»

– Головины! Головины!

В восклицаниях слышалось многое: восхищение, лесть, уважение, зависть. Головины – самая старая, самая аристократическая и знатная семья в городе, которой исполнилась тысяча лет.

Девочка возникла из ландо незабываемо прелестным видением: хрупкая, прозрачная, нежная, точно только что сделанная из драгоценного фарфора. Грациозно подпрыгивая, торопясь, она взбегала по лестнице.

Для Головиных дверь гимназии распахнулась во всю ширину. Швейцар, согнувшись вдвое, сбежал вниз по ступенькам – взять дамские зонтики. Мать и тётка медленно проследовали, ответив приветствием на поклон швейцара, за ними пронеслась француженка, спотыкаясь и за всё цепляясь, потрясая целым лесом страусовых перьев на шляпе, мешавших ей видеть.

– Мила забыла носовой платочек! – восклицала она на каждой ступеньке.

Девочку звали Милой. Она поступала в приготовительный класс гимназии.

Последним прошёл учитель классических языков и чистописания, тот, что цитировал Гераклита барышне в лодке. Поражённый неудачей в любви, он решил запить и уже начал приводить эту мысль в исполнение.

Потрясённая всем виденным, стояла Варвара на противоположном тротуаре, поглощая жадно все детали события.

Внутри здания раздался громкий звонок. Закрылась парадная дверь, открылось несколько окон. Поднялся волною и вдруг затих гул голосов.

– Благословен Бог наш!.. – начался молебен.

Улица перед гимназией была пуста. Экипажи выравнялись за углом, где кучера были заняты своим разговором. Осторожно оглянувшись и увидя, что не замечаема никем, босоногая Варвара, осторожно, на цыпочках, перешла улицу, подкрадываясь к гимназии. Осмелев, она вступила и на тротуар, застыв наконец у самой стены здания. Окна были высоко. Она не могла видеть происходившего внутри, но слышала пение хора, возгласы священника, его краткую проповедь и тёплые приветствия и детям, и родителям, и учителям. Затем наступила мёртвая тишина, и после длительной паузы раздался громкий, холодный и размеренный женский голос. Говорила начальница гимназии. Речь её была торжественна, властна и спокойна. Она приветствовала свою аудиторию с началом учебного года, затем, подняв голос несколько выше, заговорила – по ежегодной традиции – о гражданском значении просвещения вообще и для девочек в частности.

– Любовь к человечеству! Благородство духа! Служение идеалу! Вековые традиции! – Слова эти доносились до слуха Варвары, но следовавшие за ними произносились тише, и к этим подлежащим она не слыхала сказуемых.

– Любить человечество! – услыхала Варвара приказ, и глаза её широко раскрылись: она ещё не знала, что человечество должно любить.

– Живите для бедных, для обиженных, для больных, для униженных – вот путь, указанный вам и церковью и наукой.

Варвара мало слыхала о любви, но сердцем хорошо понимала значение слова. Она знала, что она – до некоторой степени – человек, но ей было неясно, является ли она также и человечеством, которое должно любить. Она знала, что она бедна, часто была и обижена. Слово «униженных» она не совсем понимала, но догадывалась о смысле. Речь, долетевшая к ней из гимназии, подымала в ней смутную надежду. А голос продолжал:

– Не проходите мимо! Протяните руку любви и помощи – и в мире не будет несчастных!

– Протяните руку! – шептала Варвара. – Протяните руку – и не будет несчастных! – повторяла она, и у неё захватывало дыхание от волнения.

Загипнотизированная словами, как будто притягиваемая магнитом, она всё более прижималась к стене.

– Культивируйте любовь к человечеству! – закончил голос, и после минутной паузы раздался гром аплодисментов.

Испуганная, отрезвлённая Варвара отпрянула от стены и, перемахнув улицу, спряталась за углом. Она не знала об аплодисментах и где и почему они существуют. А последняя фраза всё звенела в её мозгу. «Культивируйте» – какое слово! Не было возможности угадать его смысл.

Между тем публика начала расходиться. Ручейками выкатывались девочки, прощаясь: «До завтра! До завтра!»

Умчались экипажи, умолкла и опустела улица, а Варвара всё стояла за углом. Выглянув, она видела: швейцар запер двери. Кто-то проходил по зданию, закрывая окна. Когда уже совсем всё затихло, она вышла из засады и ещё раз подошла к гимназии. Она не решалась вступить на ступеньку, но молча испытующе оглядывала фасад, пересчитала окна, по очереди останавливая задумчивый взгляд на каждом, ладонью погладила стену, что-то пошептала про себя и тихо направилась домой.

Она пришла и на следующее утро. Там же, из-за угла она наблюдала ту же картину. Улица звенела радостными голосами и дышала оживлённо и весело. Но это был уже учебный день, и девочки были в чёрных передниках, с книжками в руках или в сумках.

Книги! Каждая – маленький храм с его тайной. Варвара никогда не имела и одной собственной книги. Она не бывала и в книжных магазинах, туда ей не случалось никаких поручений. Она могла их видеть только через стекло витрины; она могла к ним прикоснуться, лишь попросив «подержать» учебник у кого-либо из учащихся в её околотке. Увидя книгу, она трепетала от благоговения. Её охватывала дрожь: там было скрыто чудесное. В них было всё то, чего Варвара не знала и так жадно стремилась узнать.

Так она стояла за углом, то показываясь, то прячась, отпрянув к стене, если кто-либо из учениц проходил мимо. Оживлённые, они не замечали Варвары, она же жадно ловила их слова налету, запоминая навеки. «Сентянина провалила переэкзаменовку. Так ей и надо. Она, в общем, ужасная дура». – «У нас по алгебре будет Петр Никодимович. Душка! Заранее объявляю – люблю! Не потерплю соперниц!» – «Три с минусом – переводной балл». – «Мама ездила в Карлсбад». – «Если нынче перейду с наградой, папочка мне купит браслетку». – «Клянись, ты никому не скажешь».

Варвара пришла и стояла на своём посту и на следующее утро, и снова – на следующее.

В ней всё росло пламенное желание стать одной из этих девочек-гимназисток. Так же быть одетой и идти утром с книгами. Войти вот в ту дверь – и учиться, учиться! В гимназии, видимо, таилось много радости, потому и были все эти девочки так нарядны, оживлённы и счастливы. Она приняла страшное решение. Несколько раз она направлялась к зданию гимназии, но, сделав несколько шагов, пугалась собственной храбрости и бежала обратно, отдышаться, за угол. Но смутный гул, доносившийся из школы, притягивал и гипнотизировал её. И наконец она решилась.

Она вышла из-за угла и твёрдой походкой, не допуская уже себя до колебаний, пересекла улицу. Она так же решительно взошла по ступеням и, навалясь всем телом, с трудом открыла парадную дверь. Перед нею – огромный пустой зал, а за ним, видные через две открытые двери, два длинных коридора, каждый в глубине заканчивался лестницей. В коридорах – ряд закрытых дверей, над ними – надписи в рамках. Из-за наглухо закрытых дверей доносился неясный гул голосов, но отдельных слов разобрать невозможно.

Сделав мощное усилие над собою, Варвара вошла в ближайший коридор. Там полутемно. Она увидела табличку – «Младший приготовительный класс» – и с трудом разобрала надпись.

– Младший, – ещё раз прошептала Варвара, это было знакомое слово, – приготовительный, – произнесла она почти вслух, упиваясь длинным, но понятным ей словом. Должно быть, тут.

Полузакрыв глаза, словно боясь быть ослеплённой внезапным светом, она рукой рванула дверь – и остановилась на пороге.

Перед нею открылась большая светлая комната. За партами (Варвара никогда ещё не видала школьной парты) сидели девочки. У большой чёрной доски учитель мелом выводит знакомые ей буквы, но какой они у него необыкновенной, благородной красоты!

Посетители, как правило, не допускались в гимназию в учебные часы, исключение делалось лишь для высокого начальства, и такое лицо входило в класс в сопровождении самой начальницы гимназии. Подобное посещение являлось событием большой важности. Всякое иное бесправное посещение во время урока равнялось почти преступлению.

Появление Варвары, в раме шумно распахнутой двери, произвело сенсацию. Все лица обернулись к ней. Учитель застыл с поднятой вверх рукой, державшей столбик мела.

Но это всеобщее изумление лишь удвоило отчаянное мужество Варвары: она стояла на краю головокружительной пропасти. Набрав воздух в лёгкие, она крикнула с силою, громко:

– Я хочу учиться в гимназии!

Изумление и тишина словно углубились в классе. В них было изумление, переходившее во враждебность: чуждый элемент вторгнулся в гармоническое целое. Чувствуя это и как бы бросаясь в пропасть, головою вниз, рискуя жизнью, Варвара подошла к учителю и воскликнула:

– Ваше высокоблагородие! Прошу покорнейше, по слабости денежных средств – учите меня даром!

Видя его изумлённое лицо, боясь, что всему конец, она поторопилась добавить:

– Я очень умная! Я тут буду умнее всех!

Такое заявление – во всеуслышание – в стенах гимназии являлось неслыханной дерзостью: скромность являлась необходимым качеством гимназистки; на этом настаивали, это воспитывали в семье и школе. Было просто невообразимо, чтобы кто-либо из этих девочек в классе мог крикнуть в лицо учителю: «Я очень умная!»

Как это иногда бывает с детьми, напряжение разразилось громким, гомерическим, неудержимым смехом. Девочки смеялись, захлёбываясь, до слёз, корчась от приступов смеха. Именно там, где очень строга дисциплина, в момент, когда она нарушена, могут так смеяться дети.

Варвара стояла, и этот смех как бурный ливень хлестал её и обливал со всех сторон. В нём главным мотивом была насмешка над нею.

Но Варвара знала, что она очень умна. Ей часто повторяли это в лицо. В этом не сомневался весь околоток, где она жила, вся их улица, все лавочники, где она покупала что-либо, все, кому она разносила бельё, и все, кому случалось с нею разговаривать. В тех сферах давно было решено: Варвара – самая умная девочка.

Кипящий гнев подымался в ней. Этот смех посягал, отнимал у ней единственное качество, на котором она строила свои надежды. Гневно взглянув в лицо учителя, она вдруг узнала в нём того, кто катался с барышней в лодке и чьи, ей непонятные слова она запомнила. Стремясь теперь доказать ему, что она умна, она крикнула:

– Панта рей! «Всё течет» – так сказал греческий философ Гераклит, – и топнула босой ногой.

Учитель в изумлении отступил на шаг. Он, конечно, не заметил и не мог помнить Варвару. Её слова воскресили перед ним мучительную сцену, картину несчастного дня. Произнесённые странной оборванной девочкой, они словно ударили его.

– Кто вы? – спросил он, вздрогнув.

Тут изумилась уже Варвара:

– Кто я?! Я – девочка.

– Ваше имя?

– Варвара.

– А фамилия? Имя и фамилия отца?

– У меня нет отца, – ответила Варвара, и её вдруг охватила тревога: «А без отца можно учиться в гимназии? Принимают?»

– Это не имеет непосредственного отношения к гимназии, – наставительно начал учитель, – но поскольку семья всегда состоит прежде всего из отца, потом матери, затем детей…

– Ну-ну! – перебила его Варвара. – Совсем не так. Много есть детей, у которых и не было отца. А семья состоит из матери и детей, да ещё родственников, которые тут же живут, потому что им негде больше жить. – И передохнув, заявила твёрдо: – У меня есть мать.

– Это частный случай, – продолжал учитель наставительно, – но глава семьи – отец. Он добывает средства и кормит…

– Он? – изумилась Варвара. – Да отец больше пьяница, а то без работы или лежит в больнице. Нет, мать кормит детей, от младенчества… У меня есть мать.

– Где вы живёте? – спросил учитель, желая переменить тему.

– Где? – опять изумилась Варвара наивности вопроса. – Мы живём в доме.

– Я хочу спросить, как ваш адрес.

– У нас нет адресов. Просто дом.

– Вы не поняли вопроса. «Адрес» – значит, название улицы и номер дома.

И снова она была удивлена: он не знал, что в посёлке под холмом не было улиц, дома стояли то вкучку, то вразброску, оставляя пустыми наиболее болотистые места. Не было, конечно, и номеров.

– У нас в Нахаловке нету улиц, улицы в городе. А номер – скажите какой, я могу написать.

– Какая профессия вашей матери?

– Что моей матери? – не поняла Варвара.

– Какую работу она выполняет за деньги?

Поняв вопрос и желая ещё раз блеснуть цитатой, Варвара ответила:

– Она стирает грязное белье других людей и полощет его в прекрасной реке, в том прекрасном мире, где все мы живём!

Новый взрыв смеха всколыхнул комнату. Варвара покраснела от обиды и досады. Но учитель был уже заинтригован девочкой.

– Скажите, если бы кто-либо, например я, решил послать вам извещение, ответ на вашу просьбу, о поступлении в гимназию, то как вас найти?

Сердце Варвары стукнуло. Она стояла у цели. Она касалась возможности.

– У нас все знают друг друга, – сказала она, задыхаясь от волнения. – Спросите, кто тут вдова Бублик. Покажут.

И, полная надежды и страха, она в пояс поклонилась учителю и сказала:

– Ваше высокоблагородие, окажите Божескую милость, примите меня в гимназию, заставьте век Бога молить…

Громкий смех прервал и покрыл её слова. Девочки смеялись над нею, над её самым дорогим, самым горячим желанием. Полная гнева, она хотела ещё раз показать свой ум, свою память, своё моральное право на учение. И, разделяя трудное, непонятное ей слово на слоги, она крикнула им:

– Куль-ти-ви-руй-те любовь к человечеству!

Но смех был ответом на её слова, и теперь даже учитель, уронив мел, заколыхался от смеха.

Глава V

Головины, несомненно, были самым счастливым семейством во всей губернии. Они имели всё, что ещё древние философы считали необходимым для земного счастья: здоровье, доброе имя, телесную красоту, духовное равновесие, душевный покой. Они также были очень богаты, из поколения в поколение занимали высокое положение в обществе и вели счастливую семейную жизнь. В них отсутствовали те пороки и стремления, которые способны угасить счастье и отравить сердца: зависть, ревность, честолюбие, азарт, искательство и гнев. Они не гнались ни за кем и ни за чем. Нужны были столетия жизни в достатке и покое, чтоб образовать их характер – эту спокойную уверенность в жизни, в собственном ненарушимом благополучии, в праве пользоваться им без сомнений и вопросов, в уменье и привычке невозмутимо наслаждаться настоящим и не искать перемен.

Во всём у них была своя счастливая мера. Не увлекаясь возможными карьерами, увеличением богатств, не погружаясь глубоко в интеллектуальные или социальные идеи и движения века, она вели сердечную и тёплую жизнь, выполняя спокойно то, что являлось непосредственным долгом, и умирали в мире, без мучений совести и страха. Никого из Головиных не занимало, что о них могут подумать или сказать другие. Они следовали требованиям своей семейной, традиционно головинской морали – это уже свято и неуклонно, – а что делают и как думают другие, предоставляли этим другим.

Была, однако же, и теневая сторона в этом счастье: они всё отходили, всё отдалялись от реальности жизни – давно, поколениями, – и теперь прекрасная жизнь в их прекрасном имении «Услада» не была тесно связана ни с чем в их отечестве, ни к чему не прикреплялась кровной связью единого живого организма. Они были сами по себе и довольствовались этим.

Мила, восьмилетняя девочка, единственная дочь, являлась маленьким горячим солнцем головинской вселенной. Отец, мать, двое братьев и тётя Анна Валериановна не поверили бы, что где-то могла существовать девочка лучше.

В их доме не знали суровой строгости. В нём царило веселье. Родители никогда не наказывали детей. Дети не обижали и не дразнили друг друга. Никто ни с кем не ссорился, никто никому не навязывал своей воли или капризов. Согласная свобода царила в доме: всем было хорошо и весело. Казалось, все – и родители, и дети – были одного возраста, так мало разнилась их психология и так много было у них общих интересов.

Генерал и его сыновья читали Конан Дойла по-английски, обсуждали летописи и «Историю» Карамзина. И Мила, и её мама одинаково волновались, готовясь к Рождеству и к ёлке. Мужчины любили охоту, играли в шахматы, выписывали журналы из Европы; женщины играли на пианино, любили стихи, хорошо одевались, поддерживали красоту и порядок домашней жизни, в старости часто ходили в церковь. И, странно, Головины уже не размножались, скорей вымирали, и у этой семьи уже не было близких родственников.

Тётя Анна Валериановна представляла собою на первый взгляд труднообъяснимое видоизменение головинского типа. Она не вышла замуж. Как все богатые, красивые, здоровые женщины, не вышедшие замуж, она, казалось, хранила какую-то тайну. Везде и всегда она была сдержанна более, чем того требовали обстоятельства. Немногословная вообще, она никогда не говорила о себе и всегда держалась чуть поодаль от оживлённой головинской семейной группы. Высокая, стройная, в каждом движении и слове исполненная благородства, она напоминала детям Головиным знакомую по хрестоматии лермонтовскую пальму.

В песчаных степях Аравийской земли Три гордые пальмы высоко росли. Родник между ними из почвы бесплодной Журча пробивался волною холодной, Хранимый под сенью зелёных листов От знойных лучей и сыпучих песков…

Её бледное овальное лицо казалось скорее портретом неподвижности раз и навсегда принятого выражения замкнутого сердца и благородного достоинства. Но главное в ней были её необыкновенной красоты руки. Они были то неподвижны, то трепетны и выражали её душевное состояние больше, чем её лицо.

Одевалась тётя Анна Валериановна просто и строго, носила лишь тёмные цвета. Единственными её украшениями были кружева и кольца. На её обычном платье всегда было хоть немного кружев – воротничок, манжеты, шарф. Но выходные её туалеты были покрыты широкими кружевными воланами, и они прозрачной волной струились за нею, когда она медленно шла по лестнице и залам.

Колец у неё было много, и все исключительно с сапфирами. И когда она в разговоре вдруг подымала слегка руку, камни вспыхивали таинственным синим тысячелетним светом на белой прекрасной руке. В этом было что-то ночное, и она казалась скрытой от проницательных взоров дня. Она, казалось, жила, покрытая лёгкой вуалью, предохранявшей её от неосторожных прикосновений.

Её пристрастием была музыка. Она прекрасно играла на рояле. Ежедневно, как только на землю спускались сумерки, она садилась в большой гостиной к роялю и долго, иногда часами, играла фуги Баха. Эти фуги, вечерние сумерки и родной дом вошли нераздельно в память детей Головиных как часть их прекрасной жизни.

Имение «Услада» находилось теперь уже почти сразу за линией разросшегося города. Их дом, высокий, белый, с колоннами, правильнее было бы назвать дворцом. Был прекрасен его двухэтажный фасад с узкими, очень высокими окнами. Ступени входа были из мрамора. На высокие колонны опирался полукруглый балкон, находившийся под самой крышей. Точёные, круглившиеся на свету колонки делали его кружевным. И там же, под крышей почти, белые рельефные буквы выступали со словом «Услада».

За домом был сад, переходивший в парк. От каждого выхода дома дорожки, обсаженные цветами и затем переходившие в аллеи, вели через сад к парку. В парке было и небольшое озеро с искусно изрезанными и декорированными берегами. Под тенистыми деревьями находились широкие каменные скамьи. Извилистые узенькие тропинки были протоптаны к наиболее живописным или наиболее любимым местам парка.

Немало поколений Головиных прожило свой век в «Усладе». Фактически все Головины рождались на этом самом участке земли, уже позднее названном «Усладой». Они рождались и умирали, но «Услада» всё существовала, лишь хорошела и украшалась старанием каждого из её владельцев. Так, и нынешние Головины внесли свою дань: Анна Валериановна распорядилась устроить маленький пруд под огромной плакучей ивой. У пруда были посажены бледно-лиловые ирисы. Расцветая, они отражались в воде. Около стояла небольшая низенькая скамеечка – место отдыха и раздумья. По желанию госпожи Головиной через пруд переброшен был полукруглый японский мост. Он отражался в озере, и казалось, правильный круг возвышался перед глазами. Мост был из лакированного дерева тёмно-красно-го цвета. На зиму мост разбирали, его части обёртывали соломой, перевязывали бечёвками и складывали в особый тёплый сарай – дерево моста и его лак боялись холода. Мила как-то попросила построить для неё пагоду, точь-в-точь как та, что она увидела на картинке, – зелёную с золотом. Но пагоду с восемью крышами и тройной лестницей было нелегко построить. Не знали также, что же сделать внутри. Вся пагода выходила высотою в двенадцать этажей. Под каждой крышей – площадка. Архитектор развёл руками, когда Мила решила, чтобы пагоду внутри сделали пустой, а там будет видно. Миле не принято было отказывать в её желаниях, но всё же постройку пагоды отложили на неопределённое время. Генерал Головин после войны 1905 года, повидав Японию, заинтересовался карликовыми деревьями, и фантастические карлики наполнили стеклянную галерею: ароматные сосны, удивительные вишни, необычайные туи. Наиболее изумительные из карликов иногда допускались в большую гостиную. Молодые Головины завели теннис и поговаривали о гольфе.

Всё, чему случалось появляться в доме Головиных, оставалось там навсегда: слуги, гувернантки, растения, животные, вещи – всё вдруг принимало особый головинский отпечаток, то есть делалось довольным, весёлым и приятным для глаз. Однажды ставши «головинским», им уже оставались навеки. Из «Услады» не увольнялись и не уходили слуги, и ничего оттуда не продавали. Животные умирали от старости, окружённые тёплой заботой. У Головиных не топили ни котят, ни щенят. Всем было место, приволье, пища. Все радовались жизни, и, казалось, смерть подолгу забывала о их существовании. Долголетие было неотъемлемым качеством жизни. Собаки, чьё время жизни определялось, например, в восемь лет, у Головиных жили не менее двенадцати. Попугаи переходили по наследству через поколение. Караси в пруду были прапрапрадедушкины. Слуги, отработав положенное и посильное, часто отправлялись «по святым местам». Снабжённые деньгами и одеждой, они искренне молились за господ, уходя иногда далеко – в Иерусалим. Иные возвращались, исполненные рассказов, «умирать» к Головиным, в «Усладу». За парком была ещё головинская земля, и там – два длинных кирпичных здания, «корпуса» для «доживавших век» слуг. У каждого была кровать и непременно икона с лампадкой – господское даренье. Даже и по смерти не все покидали «Усладу», по возможности кое-что хоронилось в парке. Там, например, можно было видеть мраморную плиту над могилой: «Попугай Ной (1843–1894). Спи, милый попка, мы тебя любили».

Или же: «Бабушкина болонка Бантик. Была хорошенькая. Жила недолго».

Старые, отслужившие вещи уносились на чердаки, в сараи, погреба и подвалы.

В «Усладе» не ссорились, этого не было в обычае. Отношения между людьми были давно установлены вековой традицией и держались прочно: муж, жена, родители, дети, господа, слуги – каждому воздавалось должное, приличествующее его состоянию внимание и уважение, и не было места для столкновения интересов.

Генерал Головин был немногословен, сдержан в обращении с людьми, казался медлительным. Таким он был на людях. Он отличался особой, безупречной вежливостью ко всем, без исключения. Наедине же с семьёй он был весел, шутлив, остроумен, добр и терпелив. Жена его отличалась благородной простотой во всём: в словах, поступках, в обращении с людьми, в манере одеваться, в светской жизни. Она не допускала в семье ни поз, ни претензий. Всегда здоровая и весёлая, она озаряла дом своим присутствием. Мальчики Головины были благородны и рыцарски настроены. Старший, Димитрий, высокий красивый блондин, походил на отца. Второй – Борис – был среднего роста, смугловат, с несколько косящим взглядом. Эта смуглость и эти глаза составляли предмет его гордости: так точно выглядел один из его знаменитых предков на портрете в большом зале. Портрет, написанный знаменитым некогда Кипренским, изображал генерала, героя Отечественной войны. В блестящей парадной форме, опираясь на саблю, торжественно, во весь рост, он своим присутствием, казалось, санкционировал семейную традицию – мужчины Головины служили исключительно на военной службе.

Оба мальчика Головиных учились в военной школе, в столице, и домой приезжали только на каникулы.

И затем в семье была Мила, для описания очарования которой у семейства недоставало слов.

Жизнь в «Усладе» состояла или из праздников, или из приготовлений к ним. Дни рождений, именин, годовщин соблюдали неуклонно. Рождество, Пасха, Масленица, как водится, праздновались неделями. Приезды и отъезды мальчиков, отлучки генерала по служебным делам – в столицы, на манёвры и инспекции, поездки тёти на симфонические концерты в Москву и за границу – всё это сопровождалось прощаниями, встречами, телеграммами, букетами, молебнами, подарками. Ежегодно давался бал на Святках, маскарад на Масленице, ёлка для детей. Осенью мужчины уезжали на охоту, женщины – в ближайший монастырь, на богомолье.

Жизнь разливалась рекою, быстрой, но светлой, но чистой. Над ней иногда появлялась тень житейских невзгод: обычные человеческие недуги, старость, – но в укладе привольной головинской жизни и они не казались большими несчастьями. Были и печальные проводы, например, в 1904 году генерал, тогда ещё полковник, уходил на войну. Но Головины не утратили военного духа: дом покидали мужественно, возвращались героями. Кое-кто оставался и на поле сражения, но в те, тогдашние войны, когда сражались грудь с грудью и враг был виден, и он был всё же человек – война и смерть не имели того мрачного безумия и слепоты, какое внесло в неё механическое оружие. И пока мужчины воевали, в доме шли молитвы, молебны, творилась милостыня, писались длинные, полные любви письма, виделись пророческие сны. И жизнь – полная, крепкая, в себе уверенная жизнь – шла своим чередом. Бичи человеческого сердца – страх без надежды, жгучее беспокойство бедняка, чувство непоправимой вины – не были знакомы «Усладе».

Из всех наслаждений и радостей жизни Головины больше всего любили быть дома, и одни – без гостей.

О, это ничем не заменимое счастье дружной семьи! Зимой провести вечер у камина, летом – при луне – на балконе! О, эти длинные-длинные чудесные вечера! Время, пространство, посторонние люди – всё отодвигалось куда-то, таяло, исчезало. Оставалась своя – лёгкая, бездумная, казалось, вечная жизнь. Она была так прекрасна, и – уверенно чувствовалось – ей не могло быть конца.

Вот они сидят на балконе. Они почти не видят друг друга. В парке запел соловей. Кто-то вздохнул.

– Мама, – спросила в полудремоте Мила, – скажи – он всё тот же самый соловей и прилетает к нам каждое лето, этот соловей? Или это уже его дети?

Генерал, опершись на чугунную решётку балкона, докуривает свою последнюю папиросу. Где-то у парка ночной сторож лениво ударил в свою колотушку – доказательство, что он стережёт (что? от кого?) и не спит.

Пора спать!

И вдруг сердце сожмётся от какой-то странной, пронзительно-сладкой печали: кончился день! Не вечен – увы! – не вечен мир, предельна человеческая жизнь! День, такой милый, мирный, прекрасный, – кончился, ушёл и никогда не вернётся. Никакими словами невозможно его задержать и вернуть. Облик отдалённой ещё смерти промелькнул в этом дне: готовьтесь! Но и эта минута пройдёт в поэтической форме непонятной, беспредметной печали: «Мне почему-то на минуту сделалось страшно грустно!» На минуту – потому что тут же в душе зарёю встанет мысль о завтрашнем дне, таком же прекрасном дне. Пусть не этот же самый день, другой, но он будет так же прекрасен. Конечно, конечно. «Спокойной ночи!»

В постели уже, иногда, кому-либо из старших Головиных мелькнёт мысль, неясно и смутно, – вся завуаленная, полускрытая – о своём конце. Но и смерть казалась таким же погружением в покой, как теперь – в сон, и перед ней не было страха.

Головины, казалось, почти осуществили земной человеческий идеал: жизнь без страданий.

Они, собственно, не были ни особенно добрыми, ни злыми. Помогали бедняку, если его видели, но они, живя в «Усладе», его видели редко и, видя, жалели, но сущности его страданий, сложности его жизни не понимали – у них в этом не было личного опыта. На благотворительные сборы денег давали всегда, давали легко, с улыбкой. Но надо было, чтобы кто-либо из их общества приехал для этого со специальным визитом (сами они не искали таких визитов). Приехавший был, конечно, человек светский. Визит проходил мило, из-за него не выглядывало искажённое лицо человеческого горя. Это был простой лист, на котором надо поставить цифру и подписать фамилию. И после такого визита день в «Усладе» продолжался, как и до него, не омрачённый ничем и не затуманенный.

Глава VI

Варвара Бублик со своей просьбой: «Учите меня даром!» – вторглась именно в тот класс, куда только что поступила дочь Головиных. Мила была одной из смеявшихся девочек. Весёлая по природе, она, пожалуй, смеялась громче других. Для неё, не знавшей, что скрывалось, какая жизнь стояла за словами Варвары, эпизод имел исключительно комический характер.

Дома, за обедом, она рассказала о происшествии.

Это были первые дни Милы в школе. «Услада» жила её впечатлениями. Её расспрашивали, ею любовались все, начиная от её – теперь отдельной, собственной – горничной. Мила рассказывала, и все вокруг, включая прислуживавшего у стола лакея, видели происшествие глазами Милы. Было очень смешно. И то, что у иных людей не бывает адреса, у иных детей нет отцов, что смешная девочка вошла без спроса, и топнула ногой, и крикнула классу «культивируйте!» – всё было занятно, напоминая недавно прочитанную историю о деревенской мышке, пришедшей в гости к мышке городской.

Когда все отсмеялись, тётя Анна Валериановна, единственная, кто не смеялся (она вообще не смеялась, ограничиваясь в случае необходимости улыбкой), переспросила, как звали девочку.

Подавали десерт: пагода из любимого Милой фисташкового мороженого возвышалась восемью этажами, светло-зелёная, увенчанная белым флажком. На нем золотыми миниатюрными буквами было написано: «Храм науки». Старик повар, давно живший на покое, «в корпусах», являлся в «Усладу» по временам во дни особых событий, чтоб приготовить что-либо особенное, по ему одному известным рецептам. В кухне же Головиных «царствовала» Мавра, выученная этим же поваром, его племянница-сиротка, которой он постепенно сообщал и последние «секреты» своего искусства.

Повар сам внёс пагоду. За дверью, в коридоре, слышно было, столпилась прислуга, стремясь услышать, как Мила встретит пагоду.

Мила вскрикнула от радости. Увидев, что пагоду опоясывала спирально позолоченная лестница из сахара, она захлопала в ладоши:

– Мама, можно я поцелую повара?

Старый повар был растроган до слёз.

– Мама, дайте мне, пожалуйста, кусочек лестницы! Нельзя? Несъедобно? Ну, дайте флаг! Я съем «науку». Тоже нельзя? Ну, дайте мне верхний этаж!

Вставая из-за стола, тётя Анна Валериановна распорядилась, чтоб через час подали лошадей: она поедет в город.

Между тем в гимназии посещение Варвары вызвало последствия. Начальница делала формальный выговор учителю классических языков и чистописания. Потомок крепостных, он носил обидную фамилию – Свинопасов. Одно это слово подымало возмущение в душе начальницы: она была благородного происхождения – дворянка. Подобная фамилия в списке педагогов гимназии бросала косвенную тень на учреждение. Она презирала учителя, а он, со своей стороны, не пытался нравиться. Избавиться от Свинопасова было мечтой начальницы, но он, к её сожалению, был аккуратнейший и усерднейший педагог и знаток своих предметов. На отдалённый намёк, что возможно бы и переменить фамилию, он ответил удивлением: в попечительном совете, между прочим, был богач Конокрадов, госпожа Лазутчикова и m-llе (богатая старая дева) Продай-Ворота. Он считал себя вполне в своём кругу. Начальница же пользовалась всяким случаем «поставить его на место». Случай с Варварой был очень кстати. Доложенный одной из классных дам, этот возмутительный поступок – нарушение порядка, вызвавшее «распущенность» в классе новеньких гимназисток и, возможно, поколебавшее в них самый принцип классной дисциплины. Швейцару был сделан строгий выговор за отлучку, за недосмотр, с предупреждением об увольнении. Не видев Варвары, швейцар уже возненавидел её.

Итак, начальница делала выговор Свинопасову. Она выражала горестное изумление: вместо того чтобы удалить дерзкую из класса (вывести её за ухо, если нужно), он – учитель! – вступил с нею в беседу, да, в беседу, с вопросами и ответами! То, что было ей доложено о содержании «беседы», вызывало возмущение.

Но и учитель мог сказать своё слово. Живший и дышавший классической литературой древних, он смотрел на событие иначе:

– Ребёнок, входящий в здание школы в поисках просвещения…

Начальница прервала его. Она просила его вспомнить, что гимназия эта – правительственное учреждение, что преподавательский состав – чиновники на службе у монархии и на её жалованье. Как таковые, они обязуются подчиняться безусловно известным правилам, и их частные взгляды и личные мнения – она просит – должны быть оставлены ими при входе в гимназию.

Тут учитель пытался сказать что-то о простой человеческой стоимости ребёнка вообще, и что в этом качестве Варвара, возможно, ничем не отличается от остальных девочек, сидевших в первом приготовительном классе, и что за недостатком образования в народе гибнет много талантов.

Тут начальница молча посмотрела на него в упор. Это был её знаменитый, всем известный взгляд. Ни её подчинённые, ни ученицы гимназии не могли выносить этого взгляда больше секунды. Её глаза, как бы сделанные из лунного камня, несомненно имели гипнотизирующую силу. Под таким взглядом человек затихал, начинал заикаться, забывая, о чём говорил, и замолкал, повесив голову, как поникает растение, если его обдать кипятком.

Учитель замолчал и поник головой. Он уже был в трансе. Она дала достаточно продлиться наступившей паузе.

– Вы находите нужным сообщить мне ещё что-либо о «человеческой ценности» девочки Бублик? – холодно спросила она.

Но Свинопасов был трусом. Он был уже укрощён и заморожен. Он молчал.

Он поднял голову и остановил на её лице бессмысленный взгляд. Она кивнула головой: это значило, что аудиенция окончена, он может идти. Учитель поклонился и слабым, неуверенным шагом вышел из кабинета.

В кабинет вошёл сторож и доложил, что «их благородие» Анна Валериановна Головина желает видеть госпожу начальницу гимназии.

Это не были часы приёма, но Головины являлись исключением из правил, и Анна Валериановна, казалось, была встречена совершенно другой начальницей гимназии – сиявшей приветом и лаской. После первых приветствий, где тепло исходило от начальницы, а холодок – от гостьи, Анна Валериановна сообщила, что пришла обсудить случай в классе, рассказанный её племянницей Милой. Дело касалось Варвары Бублик.

Сердце начальницы затрепетало. Волнение её, хотя и скрытое, было глубоко и искренно. Задачей и целью всей её жизни было держать и вести свою гимназию как исключительное, самое лучшее женское учебное заведение в крае. И по её собственному мнению, и по оценке начальства, до сих пор это ей удавалось блестяще. Через шесть лет был срок выйти в отставку. Её ожидал отдых, заслуженная пожизненная пенсия, уважение и благодарность общества и правительства. С годами она становилась всё опасливее, всё чувствительнее ко всякому слуху или факту, могущему бросить малейшую тень на установившуюся репутацию школы, труд всей её жизни. При имени Варвары Бублик лицо её покраснело, как медь, а голос смягчился до нежного тона флейты.

– Меры приняты, – сказала она. – Сожалею, глубоко сожалею о случившемся. Виноват, конечно, швейцар, он отлучился не вовремя. Но он – старый, заслуженный солдат, понимает, что такое дисциплина. Я сделала ему выговор, никаких вторжений в классы больше не случится. Что же касается учителя, позволившего себе вступить в частный разговор и прервать урок, он только что был здесь и услышал что ему полагалось. Конечно, о его поведении доложу в учебный округ. Я совершенно уверена, что этот несчастный инцидент не будет иметь повторений.

– Это все меры, принятые вами? – холодно спросила Анна Валериановна. – Что же «принято» относительно девочки Бублик?

– Дерзкую отослали домой с советом впредь держаться подальше от здания гимназии.

Гостья выдержала паузу. Видя, что начальница не имеет ничего добавить к уже сказанному, она спокойным, холодным тоном объявила, что приехала с предложением допустить девочку в гимназию, с тем, что все расходы по её обучению она возьмёт на себя.

Как все общественные деятели, начальница гимназии имела в запасе много масок и тембров голоса, с которыми могла встречать людей и события. Здесь она на минуту потерялась, не зная, как встретить предложение. Длилось молчание. Без маски она выглядела просто старой, утомлённой женщиной. Но долг её был в том, ей казалось, чтоб отстаивать принцип, и наконец, понизив тон беседы, она почтительно заговорила:

– Девочка, если ей выпало счастье найти высокую покровительницу, всё же будет более на месте в какой-либо другой школе, более соответствующей её положению и характеру. Для детей из народа есть сельские школы, приходские, наконец, городские училища или – чего лучше! – прогимназия. Там Бублик окажется в знакомом ей кругу таких же девочек, как и она сама, а содержание её там будет много дешевле. Не правда ли?

Считая правилом жизни угождать начальству и «высшим», здесь она всё же стояла твёрдо: дело было принципиальное, касалось самого духа её учреждения. Ввести дерзкую уличную девчонку – и куда же! – в самое благородное, образцовое учебное заведение края, где обучались и морально воспитывались дочери лучшего общества: знатных семейств, культурных семейств, богатых семейств. Чего ради? Капля дёгтя в бочку мёда…

Но ответную атаку свою директорша повела осторожно, как бы не от своего имени: несомненно начнутся протесты со стороны родителей. В протестах этих будет законное основание: не имеет ли право семья воспитывать детей в кругу своего класса, выбирать друзей, место жительства, газеты, книги по своему классовому принципу и вкусу? С этим должно считаться. Она же, как руководительница школы, должна очень подумать – кто знает, что уже видела, слышала, какого поведения эта девочка? Допущенная в гимназию, что она там расскажет, чему научит других? Уже по этому первому её разговору при появлении в приготовительном классе можно заключить, какая это многообещающая девочка. Чересчур смела даже и для приходской школы: подглядеть, когда швейцар уйдёт от парадного входа, ворваться в здание, в класс, прервать урок и т р е б о в а т ь, да, именно требовать, чтоб её приняли в число учениц! Уже это одно её появление – какая рекомендация! Это одно уже может оказаться вредоносным – какое нарушение дисциплины! – и при этом какая же дерзость, какое бесстрашие! Нечто неслыханное. И несомненно завтра же начнутся запросы, визиты и протесты родителей.

Взгляд посетительницы между тем остановился на большом портрете Ломоносова, висевшем на стене, позади директрисы. Из своей золочёной рамы, глядя сверху вниз, он, казалось, внимательно рассматривал директрису, прислушиваясь к её словам.

– А этот человек, – сказала Анна Валериановна, – чей портрет вы, очевидно, избрали как лучшее украшение для русской школы, не как Варвара ли, он пришёл в школу, и не сделался ли он, не остаётся ли до наших дней гордостью страны и славою нашей науки? Родился в рыбачьем посёлке, был беден… Не смеялись ли и над ним учителя и ученики школы?

Директриса знала, конечно, всё это было правдой, но и случай – Боже мой! – раз в тысячелетие. Аргумент ли это, по существу? Ломоносов – и Бублик?! Она признала бы, конечно, всякого Ломоносова, когда он уже Ломоносов, член академии, знаком императрице, – но никак не в те дни, когда он шагал за обозом с рыбой из Архангельска в Москву. Логично ли: допускать толпы детей улицы – возможно, порочных и наверное грубых – в лучшие школы, надеясь, что среди них может когда-то оказаться один Ломоносов!

Да, но перед нею сидела m-llе Головина. Общественное положение, связи в обеих столицах, богатство, престиж – всё это делало прямой отказ очень нежелательным. Ум директрисы работал быстро: принять Варвару Бублик, но условно, временно. Поставить под особый надзор. Начальство? Дело представить в учебный округ как личную просьбу Головиной. Родители? С ними она сумеет справиться. Вдруг, паче чаяния, Бублик привьётся к гимназии – разговор о ней поведёт к некоторому сближению с гостьей, чего она, директриса, всегда желала. Промахнётся Бублик – исключить, поставив решение в родительском комитете, и пусть родители и будут ответственны.

Вздохнув глубоко, она согласилась, подчеркнув, что главным мотивом является нежелание отказать глубокоуважаемой гостье в личной просьбе, ибо подобный отказ сделал бы её, директрису, несчастной до конца жизни.

Поблагодарив сдержанно, гостья поднялась, добавив ещё одно пожелание: никто другой, кроме директрисы, и особенно сама девочка Бублик не должна знать, кто взял на себя расходы по её обучению в гимназии.

Глава VII

Вдова Бублик и Варвара действительно жили в части города, неофициально называвшейся Нахаловкой, где улички не имели названий, дома – номеров. И дома были, собственно, не дома, а лачуги, хатки, избушки: ни заборов, ни ворот, ни калиток. Весь посёлок, если посмотреть на него с холмов, на которых стоял город, выглядел как кем-то выброшенный сор.

Но даже и там жилище вдовы Бублик было одним из беднейших. Её хатка, потемневшая, ветхая, странная, казалась не то уже мёртвой, не то давно разбитой параличом. На крыше – мох, но не живописный, не яркий, не изумрудно-зелёный, а тёмный и ржавый, как долголетний незаживающий струп. Под тяжестью крыши хатка пригнулась, словно став на колени, склоняясь вперёд – униженно кланяясь случайным прохожим, расстилаясь перед теми, кто приносил для стирки бельё. Хатка эта, от земли до крыши, с двумя подслеповатыми скосившимися оконцами, с дверью посредине, крыльцом и ступенькой, напоминавшими голодный рот, с паром, выходящим из раскрытой двери, имела до странности человеческий облик. Это было лицо старухи-нищей. Такие старухи бродят по свету. К прохожему протягивается дрожащая ветхая рука, слезятся почти угасшие глазки, и тёмные губы беззвучно движутся, моля о корке хлеба.

В избушке была всего одна комната. Почти посередине её находилась большая русская печь, неизвестно какого цвета была она первоначально: копоть сделала её чёрной. Верёвки для белья перекрещивали комнату по всем направлениям. У окна стояла узкая гладильная доска – место мучений: все трудности стирки, полосканья белья и просушивания – ничто в сравнении с риском глажения. Стирка относится к одной из тех несчастных профессий, где невозможно ни скрыть, ни затушевать малейшего промаха. Пылинка выглядит уже пятном на белоснежном белье. Но через сколько опасностей проходила каждая вещь: пятно от стирки, пятно от крахмала, соринка или сажа, упавшая бог знает откуда, пока бельё сушилось. Всё это было ещё поправимо. Но проглаженное утюгом не могло быть восстановлено. Потому, только прочитав «Богородицу» и трижды перекрестившись, принимались Бублики за глажение. С трудом выплаченный паровой утюг был самым ценным предметом их имущества. С ним обращались как с принцем крови.

Хлеб прачки горек и скуден.

Евфимия (Фимка для всех в околотке) Бублик осталась вдовою восемь лет тому назад. На руках у ней в ту пору оказалось пятеро сирот. Но дифтерит, ураганом пронёсшись по Нахаловке, унёс четырёх, и осталась только самая младшая – тогда ещё в колыбели, подвешенной на верёвке к потолку, – Варвара. Каждая смерть была болью и горем для матери, и всё же после каждого могильного холмика она утешалась: вот станет легче дышать, одним плачущим, голодным ртом меньше. На последней, на Варваре сосредоточилась затем вся её любовь и забота.

Варвара (Варька для всех в околотке) росла на удивление разумной девочкой. Сама научилась читать и писать, тогда как другие детишки для этого ходили в школу. Она замечательно быстро считала «в уме». Дома, помогая матери, она всегда повторяла что-нибудь вслух: обрывок где-то услышанной песни, стиха, молитвы, пословицу или же просто слова, поразившие её воображение, как, например, «культивируйте». Она помнила всё, что хотела запомнить. Немудрено, что мать считала её уже очень сведущей, и оставалось только «немножко бы подучить девочку». И портнихой могла бы быть тогда Варвара, и приказчицей в лавке, а то и кассиршей в большом магазине.

Забитая нуждой, угнетённая трудом, притесняемая людьми, вдова Бублик вырабатывалась в идеал человеческого смирения. И всё же она отваживалась иногда заговаривать о будущем Варвары с клиентами, которые казались ей «сильными мира сего». В ней жила робкая надежда возбудить интерес к умной девочке, получить совет, практическое указание. Увы! – до сего дня ей не удалось получить ничего.

Велико было её удивление, почти благоговейный страх, когда вечером, вдруг, без предварительного стука, распахнулась единственная дверь её жилища, и перед нею предстал «сам» швейцар гимназии. Она не знала его в лицо. Но медали старого солдата на его груди могли вспугнуть не только вдову. Он и держался (с низшими, конечно) величественно, не совсем как смертный, скорее как небожитель, на минутку спустившийся вниз, исключительно чтобы навести порядок. Сам же он был давно выше судьбы: жалованье каждое двадцатое число (на всём готовом), а «в случае чего» – пенсия. Всё это – незыблемо, как Российская империя.

Вдова низко поклонилась, не смея спросить, что «их благородию» надобно. Варвара же, узнав швейцара, похолодев, окостенев от страха, юркнула и спряталась за печкой.

Небожитель не снизошёл до приветствий. Он произнёс, скорее оттрубил, повеление: её благородие, начальница гимназии, приказали вдове Бублик явиться завтра утром с дочкой, в десять часов, и проследовать в кабинет её благородия, госпожи начальницы гимназии.

– Не дадут ли их благородия белья для стирки? – ахнула вдова. – Я б постаралась!

Он не ответил. Он искал кого-то глазами. В эту минуту Варвара рискнула высунуться из-за печки. Он устремил на неё военный устрашающий взгляд. Так в горячей своей молодости он глядел, бывало, на пленного турка.

– Так-с! Это и есть т а с а м а я девочка!

Варвара скоренько юркнула за печь.

Бублики были сильно взволнованы неожиданным высоким посещением и таинственным призывом в гимназию. Варвара даже нервно вздрагивала, но и теперь старалась успокоить себя: не слышно, чтоб кого убивали в гимназии. Может, просто побьют? Но и это не вязалось с тем, что она сама видела в первом приготовительном классе. Девочки были весёлые, не похоже, чтоб их били. Арестуют? Но арестовать могли бы и тут, дома, и для этого явился бы не швейцар, а полицейский с шашкой. Прийти в гимназию велено утром, когда светло, – надо ли ожидать чего очень уж страшного? Выходило, скорее всего, что начальница даст им бельё для стирки. Было всё это необычайно интересно, но и опасно. Как-никак этот шаг приближал её к школе. Но страшно: Варвара ещё никогда не видела начальницы гимназии своими глазами.

Появление Бубликов утром в гимназии вызвало всеобщее изумление. Была первая перемена между уроками. Девочки, гулявшие по залу, останавливались при виде вдовы Бублик с дочерью, и через весь зал образовалась как бы аллея из зрителей, по которой и следовали смущённые посетительницы.

Варвара вела свою испуганную мать за руку. Словно актеры из где-то разыгранной комедии, они обе казались невероятными в белом зале, среди девочек в форменных коричневых платьях. Да, конечно, они были смешны! Варвара с болью чувствовала это. Они были одеты в веши, одолженные у соседей для этого визита. Они старались приодеться получше, чтоб явиться перед начальницыны очи в привлекательном виде. На голове вдовы красовалась пожелтевшая, наверное, не меньше как столетняя кружевная косынка. Ноги Варвары были обуты в большие ботинки, одолженные у соседей, чей сын в тот день не пошёл в приходскую школу: в Нахаловке никто не имел двух пар обуви. Ботинки были велики и тяжелы; Варвара спотыкалась в них, и при каждом шаге они глухо хлопали по зеркальному паркету зала. Ноги Варвары, в выцветших серо-зелёных чулках, казались жалкими стеблями сорной травы, поднимавшимися из тяжёлых комков сухой глины. На плечах Варвары покоилась небольшая «турецкая» шаль, одолженная ей с мрачными предостережениями, и, охраняя её целость, Варвара благоговейно прижимала концы шали к груди, как будто несла икону во время крестного хода. Так продвигались Бублики меж двух рядов изумлённых девочек. Испуг и волнение пылали на их лицах. Громкий, весёлый, незлобивый смех волною разливался за ними.

Не выдержав напряжения, вдова остановилась в изнеможении. Варвара настойчиво дергала её за руку.

Девочка, стоявшая неподалёку и тоже смеявшаяся, вдруг что-то поняла сердцем. Отделившись от подруг, она выбежала навстречу посетительницам. Это была Мила Головина. Она узнала Варвару.

Сделав реверанс вдове Бублик, она улыбнулась Варваре.

– Здравствуй, мадемуазель Варя! Кого вы желаете видеть?

– Начальницу, – буркнула растерявшаяся Варвара.

– Да скажи же – «их благородие», – подтолкнула в бок свою дочку вдова. – Вежливо надо, вежливо…

– Их благородие, начальница, приказали нам быть тут в десять часов. Сам швейцар приходил, – объяснила Варвара.

– Пожалуйста, мадам, – снова сделала реверанс Мила, – следуйте за мною, я провожу вас.

Реверанс, слово «мадам», впервые обращенное к ней, ласковый голос и вид Милы погрузили вдову Бублик в транс. Как в гипнозе, она и Варвара следовали за Милой.

Разговор с начальницей был внушителен и краток.

Имея много масок для «сильных мира сего», для бедняков она имела – увы! – всего одну. Начальница была величественна и холодна, как ледяная гора, плывущая медленно и одиноко в северном море, – и так же недоступна. Бедняк и проситель перед ней походил на потерпевшего кораблекрушение, качающегося по волнам на жалком обломке мачты. Пытаться подплыть к той горе? К чему? Там не найдёшь ничего, кроме льда, и смерть твоя там будет горше, чем в бескрайнем и пустынном море.

Она не делала попыток скрывать своё равнодушие к потерпевшим крушение в жизни. Она спокойно взирала на обломки карьер и имуществ с прижавшимся к ним человеком. Он плывёт – мимо, мимо! – она не протянет руки, не подаст голоса. Мировой порядок: есть верх и есть низ; бессилен человек, и бесплодны его попытки, ибо «бедняки всегда будут с вами». Каждый – на своём месте, у каждого – свой путь, свой долг. То, что она считала своим долгом, она выполняла самоотверженно и честно: она служила своему начальству.

Варвара как таковая, как человек, как девочка Бублик, не достойна быть допущенной в гимназию, но как каприз m-llе Головиной – она может быть принята. Но и это не безусловно. Вдове Бублик начальница объяснила положение.

По желанию высокопоставленной дамы Варвара принимается в приготовительный класс, но условно: при первой же оплошности в учении или поведении Варвара подвергнется исключению, без права быть принятой вновь. Плата за учение внесена благородной дамой вперёд за год.

Онемевшие от изумления Бублики стояли перед начальницей, держась за руки, словно готовые к гибели, не оправдываясь, не защищаясь. Голос, осведомивший их о чуде человеческой доброты, не согласовался с тем чудом, с той радостью, которую он благовествовал. После паузы (начальница, разумеется, не предложила им сесть) она высказала и своё личное мнение: жизненный опыт всё более убеждает её в том, что каждый хорош только на своём месте, другими словами – гимназия не для Бубликов, и Бублики не для гимназии. Как долго Варвара продержится в школе, зависит от неё самой, но надо надеяться, это будет довольно короткий срок.

Ещё пауза.

– Приходи завтра же в школу, – добавила она и показала на дверь.

Сражённая благодарностью, поняв наконец, в чём дело, вдова осмелела. Кланяясь низко, она спросила, кто же высокая благодетельница и как её имя. Имени ей не было сказано. Дама не заинтересована в личности тех, кому благодетельствует. Она распорядилась и, возможно, тут же забыла про Варвару. Благодарность? Лучшее, что может сделать вдова, – это воздержаться от выражений благодарности, так как они не могут быть интересны даме с высоким положением в обществе. Варваре же даётся совет: никак не вообразить себя равной другим ученицам, держаться в стороне, не сметь делиться с ними новостями своего околотка. Она не должна и осмеливаться приглашать подруг по классу к себе, ни сама посещать их, если б её пригласили. В классе Варвара увидит классную даму, к которой и должна будет обращаться с вопросом, как ей поступать в каждом отдельном случае.

И ещё раз начальница показала на дверь.

Уже уходя, уже на пороге вдова обернулась: ей трудно было уйти, не выразив ничем наполнявших её чувств. Она просила милости: если уж нельзя той высокой даме, то не могла ли бы она д а р о м стирать бельё самой начальнице, стирать всегда – до конца «нашей с вами жизни».

Эти последние слова звучали дерзостью: «нашей с вами»! Словно могло быть нечто между ними общее, в жизни ли или в смерти. Начальница несколько даже откинулась в кресле и одарила вдову знаменитым своим взглядом.

– Благодарю вас, – сказала она, – у меня есть моя постоянная прачка. До свидания! Идите!

И это «Идите!» прозвучало так строго, фатально и мрачно, словно из своего кабинета она отсылает вдову прочь из этого мира, в могилу, на вечный покой, делая её неспособной ещё хоть раз потревожить порядочных людей выражением своей к ним благодарности.

Глава VIII

Немалых трудов стоило матери снарядить Варвару в гимназию. Благотворительница не подумала об этом, а девочке нужна была и обмундировка, и книги. Вдова обегала всех в своём околотке и в городе – тех, у кого надеялась одолжить денег. Паровой утюг был заложен в ломбарде купца Камкова – и только через неделю Варвара была готова для гимназии.

Представление новой ученицы классу имело свой ритуал. Начальница лично – если то была маленькая девочка – за руку вводила её в класс. В отношении Варвары выполнен был не обряд, а лишь символ. Рука начальницы была несколько протянута в направлении Варвары, а Варварина протянута и поднята в направлении начальницы, но эти руки не прикасались одна к другой. Варвара шагала неуклюже, животом вперёд, ступая сначала на пятки, и один вид этой походки оскорблял дисциплинированный глаз. Слов было сказано мало. Новая ученица принята условно: до тех пор, пока выяснится, отвечает ли m-llе Бублик всем требованиям, предъявляемым к ученице гимназии. Для начала она будет сидеть одна (её парта уже стояла в классе на некотором расстоянии от остальных). В заключение начальница выразила надежду на «содействие» учителей, классной дамы и учениц. Она же, начальница, имеет ещё раз повторить, что традиции школы священны, не подлежат изменениям, и общий долг – поддерживать их.

Слыша её слова, не совсем понимая их, Варвара чувствовала, что в применении к ней они значат одно: её исключат за первую же провинность. Её встречают как врага, и ей не будет пощады.

Так началась борьба. С одной стороны – школа с почти вековой традицией, с начальницей, десятками учителей, классных дам и учительниц, с пятью сотнями учениц, с другой – Варвара. С мужеством, с огромным физическим и нервным напряжением она работала над собой, подгоняла себя к типу девочки, требуемому школой. Она изменила голос, из крикливого на ровный и мягкий; она изменила походку и, уже не топая ногами, ходила бесшумно; она не размахивала руками, не сморкалась в подол, не почёсывала спину о стенку. Она была воплощённым вниманием и покорностью, терпением, смирением, услужливостью. Она словно расстилалась по полу, позволяя топтать себя всем, кому вздумается, ибо она знала – ни одна из её ошибок не пройдёт незамеченной, никакой промах ей не простится. Слишком много глаз было обращено на неё – на диковинку школы, слишком много вокруг было зрителей. Это она должна была являть собою образ совершенства в младшем приготовительном классе.

Она узнала много новых мучений. Ей новы были заботы о своей особе: о безукоризненной чистоте рук, о причёске, о белизне зубов. Форменное платье дома оберегалось, как святыня, воротнички и манжеты Варвары были белейшими в классе. В дождь, в грязь, в снег, когда большинство учениц приезжало в экипажах, Варвара мерила расстояние от своей лачуги до мощёных улиц города пешком. Она двигалась путём акробатических прыжков, избегая луж и промоин. Спрятавшись за последним к гимназии углом, она вынимала из кармана принесённую палочку и тряпочки, отскребала грязь и старательно обтирала ботинки. В гимназии же старалась ступать легко, чтобы не оставить следов на паркете.

Другим её несчастьем были волосы – жалкие, бесцветные, пучками росшие косички плохо вскормленного и худосочного ребёнка, доныне не знавшие никакого ухода. Они не заплетались аккуратно, не лежали ни гладко, ни волной, как у других девочек; они торчали колючками, словно почвою их была не голова Варвары, а бесплодные пески пустыни. Они выбивались из-под круглого гребня (он стоил двадцать копеек!), приподнимая его. И убедившись, что никто не видит, поплевав на ладонь, Варвара старалась пригладить волосы. Из экономии она чистила только четыре передних, торчащих изо рта зуба, остальные, она надеялась, не были видны.

Так жила Варвара, поглощаемая страхом, заботой, опасениями, но она имела и свою награду: гимназия очаровывала, околдовывала её беспредельно. Там было всё, чего она искала. Её ум питался драгоценной пищей. Там, на уроках, она расправляла свои крылья.

Ум Варвары был особого порядка. Не получив воспитания, она не усвоила и его предрассудков. Это был пытливый, ищущий ум – свободный и смелый.

Учителя первые – один за другим – делались союзниками Варвары. С первых слов в классе она удивляла их меткою трезвостью суждений – это были её собственные мысли, простые и ясные, как весеннее утро. Она, неискушённая, ещё не знала опасностей свободного слова, да в её возрасте они ей и не угрожали.

На уроках чтения, где, в принципах гуманитарного воспитания (культивируйте любовь ко всему живому!), давался обычный «детский» материал: истории о благородных сердцем сиротках, о замерзающих зимой птичках, о бабочках с их кратковременной жизнью, о птичке, изнемогающей в золотой клетке, о преследуемых преступниках, которые в конце концов оказались ни в чём не повинны, – во всей этой литературе, вызывавшей в девочках грустно-сентиментальное волнение, для одной только Варвары выступал конкретный образ прочитанного. Хромой, нищий, голодный ребёнок для неё не были лишь раскрашенной картинкой в рассказе. Они вставали перед нею как реальность, как факт, уже знаемый ею, уже встреченный в жизни, имевший имя и плоть. Для неё это не было только классным чтением, после которого надо «придумать» вопросы и план и, написав дома маленькое сочинение, получить отметку и, получив, забыть, начиная чтение новой истории в классе. Для Варвары же тут билось живое страждущее сердце, боль которого она понимала. Сентиментальность, как умильное созерцание чужой печали, была ей совершенно чужда. Она знала, что такое день, когда есть пища, и что такое день, прожитый не евши. Тут не над чем было ей приятно умиляться. Ещё лучше она знала разницу между теплом и холодом, покупкой в долг или же за наличные. Её ум работал над конкретными образами, и на вопрос, что бы она пожелала своей «дорогой мамочке» в день её именин, Варвара твёрдым и крупным почерком написала: «выкупить паровой утюг из ломбарда». На вопросы учителей она часто давала ответы, каких не могла бы дать ни одна из её соучениц, и все глаза обращались к ней. Она проникала в суть вещей и, не обученная условной фальши, давала ответ прямой и трезвый. Она удивлялась, зачем надо откладывать копейку в день и на Пасху всё отдать нищим, а не отдать ту копейку сразу, не ожидая для этого Пасхи и Воскресения Христова (а нищий между тем голодает).

Девочки писали в классе свои маленькие сочинения. Лучшие из них читались учителем в классе вслух. Сочинения Варвары вслух не читались, но она неизменно получала пятёрку. Было ли темой «Случай несправедливости», «Приятный день моей жизни», «О чём я сожалею» – покуда девочки придумывали и перешёптывались, что бы такое написать, у Варвары всегда был в запасе факт. В коротких фразах, с той неоспоримой логикой, которою одарены правдивые дети, она описывала что-либо из собственного опыта – и факт вставал на её страницах во всём грозном значении. «Случай несправедливости?» Одной девочке не дали сладкого, у другой старший брат взял и не отдал перочинный ножик, третью девочку обижала француженка-гувернантка за глаголы. Варвара же написала о том, как сгорел маленький, трёхлетний мальчик, опрокинув себе на живот горевшую керосиновую лампу. Он жил неподалёку от Бубликов. Мать ушла отнести спешный заказ (она шила), а его заперла и, чтоб не боялся он темноты, зажгла лампу. «Несправедливость», по мнению Варвары, была в том, что у бедняков нет электричества, какое она видела в городе. В конце она добавила, что мальчика звали Петей, был он кудрявый и перед смертью недолго, но страшно мучился. На похоронах Варвара не была, так как не должно пропускать уроков в гимназии, а кто был, те все плакали.

Читать такое сочинение в классе было неудобно: затрагивалась тема социального неравенства. Но и устоять перед этой детской правдой учитель не мог: Варвара получала пятёрку. Учитель русского языка был первым в гимназии, кто решительно стал сторонником Варвары, высказываясь при всяком удобном случае за оставление её в школе.

Дома она готовила уроки, часто читая вслух. И вдова, согнувшись над корытом, роняла слёзы радости и умиления: «Господи, сколько ж науки у людей на свете!» Сердце её наполнялось великою благодарностью: Варвара уже многому научилась в школе.

На плоту, прополаскивая бельё в уже студёной воде реки, она говорила иногда соседкам:

– А моя Варвара! Сколько она теперь знает! Солнце больше земли, а луна меньше земли – и это правда. А кроме нашей земли, есть еще Африка, и миллион куда больше тысяч!

Варвара приобретала вес и в своём околотке. Она могла помочь кое-кому из детей с их уроками. Престиж её рос: местная героиня! Единственная девочка Нахаловки, учившаяся в гимназии. И всё же её радости были отравлены постоянным напряжением, постоянным страхом: только бы удержаться в гимназии. Она знала, что не перенесёт, не переживёт исключения. К счастью, слова «условно» и «временно» произносились всё реже.

Однажды, уставшая, разбитая долгими часами напряжения в классе, Варвара брела домой, перебирая в уме все мелочи учебного дня, с беспокойством разыскивая в памяти, не сделала ли она какой ошибки, промаха, ослушания.

– Варвара! – окликнул её голос с другой стороны улицы. – Варвара! Иди сюда! Покажись мне в твоей гимназической форме! Ай да девочка! Ай да умница!

Это была старая мать златовласого дьякона, учившая Варвару молиться.

Варвара перешла улицу и, поздоровавшись, стала на тротуаре, давая полюбоваться на своё коричневое платье.

– Ну вот! – довольно восклицала старушка. – Вот ты и в гимназии. Великолепие какое – твоя форма! Носи на здоровье, учись, слушайся начальства и в каждодневной молитве помни: это святитель Николай устроил тебя в гимназию!

– Он?! – в негодовании воскликнула Варвара. Всё пережитое ею из-за гимназии разом встало перед её глазами. – Он?! – воскликнула она ещё раз. – Держи карман шире! Я всё сама себе устроила!

– Ну и накажет же тебя Господь за такие слова! – только и могла произнести ошеломлённая старушка.

Время шло. К Рождеству Варвара уже определённо стала первою ученицею класса. И в поведении её ничего заслуживавшего порицания не было замечено. М-llе Головина дважды посещала гимназию, справляясь о Варваре, и сердечно благодарила начальницу, что льстило последней, и она скрепя сердце соглашалась мысленно ещё «терпеть» вторжение нежелательного элемента в её образцовую школу.

Перед Рождеством начальница посетила приготовительный класс, поговорила с детьми о предстоящих радостных каникулах и, уходя, что-то вполголоса сказала классной даме, глазами указав на Варвару. Классная дама взглянула на неё и, в знак согласия, кивнула головой.

Сердце Варвары оборвалось; у ней захватило дыхание и похолодели ноги. «Исключают!» – сверкнула ужасная мысль. Скрюченными в судороге пальцами она ухватилась за край парты. Эти две женщины – начальница и классная дама – оставались её единственными врагами.

Начальница вышла.

– Мадемуазель Бублик! – сказала классная дама. – Вот и для тебя рождественский подарок: ты перестаёшь быть временной и делаешься постоянной нашей ученицей, как и все другие девочки. Поздравляю тебя. Мы прикажем вынести эту отдельную парту, в классе есть свободные места.

И, обратившись к ученицам, она спросила:

– Кто хочет сидеть с Варварой Бублик?

Молчание… Молчание было ответом. Она повторила вопрос. Желающих не было.

– Никто? – переспросила классная дама. – Что ж, Бублик, такая твоя судьба. Ты будешь сидеть вместе с классом, но одна на парте.

Мила Головина вскочила со своего места:

– Я хочу сидеть вместе с Варей Бублик!

Не боясь нарушить правила, она подбежала к Варваре и, обняв, поцеловала её.

– Вот мы и подруги! – сказала она, глядя на Варвару, лицо которой медленно обливалось слезами.

И восемь лет – из года в год – эти две девочки сидели вместе: десять месяцев в году, шесть дней в неделю, пять часов в день.

Секретной же пружиной этой оказанной Варваре милости было неожиданное приглашение начальнице от m-llе Головиной на большой рождественский приём в «Усладе», где начальница прежде никогда не бывала.

Глава IX

После того, как страшные слова «временно», «условно», «на испытании» не произносились более в классе в соединении с именем Варвары, её главным мучителем, её последним и неумолимым врагом оставался голод. Он терзал её в гимназии. Она знала все его оттенки: и грубые внезапные приступы, и утончённые, ноющие, медлительные муки. Голод был знаком ей и раньше, но в кругу таких же голодных детей; в гимназии он принял новые формы: девочки вокруг ели вкусную, ароматную пищу, и это обратилось в ещё неизвестное ей ранее испытание.

В полдень полагался перерыв для завтрака. Гимназия давала своим ученицам только горячий чай. Девочки приносили с собой бутерброды, фрукты, лакомства; иным присылали горячий завтрак из дома. Лучшая кондитерская города отправляла в гимназию для продажи булочки, пирожки и пирожные. Варвара жадно вдыхала аромат чужой пищи, и глаза её слезились от голода. Желудок крутился в ней, вопя о пище. Он был словно отдельное от неё существо, он имел свою независимую силу и не подчинялся её воле, не хотел знать её усилий, её терпения. Он был глух ко всему остальному, властно требуя пищи. Она выпивала чашечку горячего чая, старалась подбодриться этим и думать об уроках, повторять их в уме, мечтая об особенно удачном ответе учителю. Но голод продолжал бунтовать, бить толчками, кусать ударами, и она не могла уйти ровной походкой от стола. И только когда она уже сидела за Партой, к Варваре возвращалось самообладание.

Иногда её голодные слёзы замечала случайная товарка по столу.

– Почему ты плачешь?

– Я не плачу, – отвечала Варвара, – я поперхнулась.

Иногда случалось, и у ней был завтрак: кусочек чёрствого хлеба, порезанный на ломтики холодный посоленный картофель, завёрнутый в обрывок старой газеты.

– Варвара Бублик, – сделала замечание классная дама, – завтрак должен быть завёрнут в белую бумагу или салфетку. Объясни дома, что завёртывать пищу в газетную бумагу – негигиенично.

Однажды Мила спросила:

– Ты любишь кулебяку с вязигой?

– Я не знаю, – нерешительно ответила Варвара, – у нас не было.

– Мама мне прислала на завтрак. Хочешь попробовать? Хочешь – позавтракаем вместе.

– Хочу, – пролепетала, замирая, Варвара.

С этого дня Мила иногда делилась своим завтраком с Варварой. Но чаще она садилась за стол с другими девочками, забыв о ней. Момент завтрака, приближаясь, заставлял усиленно биться Варварино сердце, а в желудке делалось так горячо, будто там вспыхивала печь. И если Мила, вспрыгнув, убегала, не пригласив её с собою, ноги Варвары отказывались служить на несколько мгновений. А если случалось, что она кушала с Милой в день, когда у ней был свой кусочек хлеба, этот кусочек она приносила обратно домой – на ужин.

Глава Х

К концу второго года пребывания Варвары в гимназии даже самые встревоженные из родителей и подозрительные из учителей совершенно успокоились, позабыв свои опасения: она не проявляла себя ничем, что заслуживало бы порицания. Очевидно, вдова Бублик умела воспитывать девочку не хуже классных дам и её лачуга в Нахаловке морально мало отличалась от двухэтажного здания гимназии, с его вывеской золотыми буквами.

До гимназии Варвара видела мир глазами матери и судила о нём её мнениями. Тяжкий труд и нищенская оплата казались ей нормальным для них состоянием, п о т о м у ч т о о н и б ы л и б е д н ы е. Это как бы им полагалось от жизни. Покорность, приниженность, смирение и страх перед теми, кто был богаче и сильнее, вытекали из их положения в обществе. Казалось, тут нечему было удивляться, не над чем раздумывать. Понималось, что так Бог и сотворил мир. В их сердцах не было даже и зависти. Её не допускало искреннее признание себя ничтожной величиной, и отсюда – предоставление жизненных благ тем, кто лучше. Надо было много истинного смирения, добровольного самоунижения и, вместе с тем, душевной чистоты, чтоб переносить жизнь, как переносила её вдова Бублик.

Гимназия – и это было именно то, о чём предостерегала начальница, – заставила Варвару задуматься над существующим порядком вещей: девочки в классе не были ни умнее, ни прилежнее, ни добрее её; они были только богаче и счастливее.

В жизни ребёнка неизбежен трагический день, когда занавес, подвешенный специально для детей, чтоб скрыть от них кулисы жизни, вдруг разрывается сверху донизу и глазам являются актёры его жизненной драмы в их подлинном виде. Они не ожидали – и он увидел их уже без масок, снявшими костюмы для сцены, забывшими слова ролей. Ребёнок понял условность игры, пред ним обнажились секретные стальные пружины их действий. Почва ушла из-под ног, и чтобы удержаться, надо принять немедленное решение: примкнуть ли к актёрам и с ними играть условную, ту же, старую пьесу или уйти за кулисы, взбунтоваться – и пробовать жить не "актёром", а человеком.

Это – первая духовная трагедия роста, и от принятого решения зависит весь ход дальнейшего развития и поступков.

Кулисы жизни раскрылись и для Варвары. Она видела две группы: одна – богатые и сильные – имела все орудия для успеха; другая их не имела и могла лишь нести поражения. Поняв, вначале смутно, идею борьбы, но ещё не значение её, Варвара стремилась примкнуть к «партии силы», овладеть образованием – её орудием, как ей казалось, – и иметь «лучшую жизнь». Но жила она «на другом берегу»: Нахаловка – безмолвно, но неумолимо – грозила ей сравнениями, показывала выводы. К тому же и «партия силы» не спешила заключить её в свои объятия. Даже и Мила, дружелюбная в классе, выйдя из гимназии, сейчас же забывала о Варваре.

Прошло три года, прежде чем Мила пригласила Варвару в «Усладу», но и это приглашение не было её собственной инициативой.

– Смешно, – как-то раз сказала Мила за обедом, – Бублик знает французскую грамматику наизусть, все слова, диктант пишет без ошибки – я у неё всегда подглядываю трудное слово, – а говорить не умеет. И она так боится на уроке разговора, так боится, что у неё сердце стучит. Мне кажется, я даже сама слышу, как оно у ней стучит. А сегодня у ней стучали зубы. И вот мадемуазель Руайо спрашивает: что это за шум?..

– Ну, не храброго же десятка эта Бублик, – засмеялся генерал. – Чего же она так боится?

– Она боится плохой отметки. Мадемуазель Руайо говорит, что у ней «нет произношения».

– А другие девочки боятся?

– Нет. Но потому, что они – «другие». А Варю могут исключить за плохую отметку, ей так сказали.

– Но почему?

– Она не годится для гимназии, потому что она очень бедная. Даже калош нет, ботинки грязные. Классная дама прямо устаёт с ней возиться.

Тут в разговор вступила тётя Анна Валериановна. Почему бы Миле не пригласить эту девочку в «Усладу» для практики во французском разговоре? Она могла бы приходить по праздникам и час-другой проводить с мадемуазель Лаверн наверху, в её комнате.

– Право, это было бы хорошо для мадемуазель Лаверн, – согласилась и мать Милы, – без дела мадемуазель скучает.

Когда Мила передала Варваре приглашение, та испугалась.

– Не могу… Я не могу к вам ходить, – прошептала она, оглядываясь.

– Почему не можешь?

– Боюсь.

Миле пришлось долго настаивать, пока Варвара открыла «секретную причину»: при приёме в гимназию начальница запретила ей «ходить в гости».

– Да ведь это наш дом! – удивилась Мила. – Как она смеет у нас распоряжаться!

– Всё равно, чей дом. Я не должна «втираться», иначе она меня выгонит за это из гимназии.

– За то, что ты была у нас? Пусть только попробует! Стоит мне только рассказать об этом папе!..

– А что он сделает? – с трепетом спросила Варвара. Голос её вздрогнул. – Убьёт?..

– Ну нет, не убьёт. Убивать можно только на войне.

– Побьёт? – всё ещё с надеждой допытывалась Варвара.

– И не побьёт. Как это можно – бить даму!

– А что же он сделает?

– Напугает чем-нибудь, чтоб она слушалась. Знаешь, она в гостях у нас была совсем не такая, как в гимназии. Она очень ласковая.

– А как он будет её пугать?

Мила подумала и ответила:

– Ну, скажет губернатору, чтоб её уволить из гимназии, а тебя оставить.

Велико было искушение, особенно когда Мила упомянула о французском разговоре. Варвара не устояла. Она лишь упросила Милу никому не рассказывать в классе.

В воскресенье вдова Бублик сама провожала свою дочку в «Усладу». Идти было далеко, и обе устали. Но с радостью они совершали этот далёкий путь. Шли словно в заоблачный край. Так в страхе и трепете, но с надеждой, богомолец приближается к святым местам.

Вдова не решилась подойти вплотную к «Усладе». Они остановились поодаль, и она ещё раз осмотрела Варвару, одёрнула её платье, попригладила волосы.

– Ты бы, Варенька, всё-таки лучше б пошла через кухню.

– Мне Мила сказала позвонить по парадному…

Но Мила уже приветствовала Варвару, стоя на балконе. На высоте, меж белых колонн, махая белым платочком, она казалась вдове небесным видением. Сквозь слёзы мать наблюдала, как Варя прошла меж двух каменных столбов входа, на вершине которых матовые шары походили на две полные луны, таинственно оберегавшие вход в «Усладу»; как Варя взошла по ступеням крыльца, подняла руку, позвонила; как открылась дверь и лакей в ливрее пропустил Варю в дом. Дверь закрылась.

Глубоко-глубоко вздохнув, вдова Бублик горячо поблагодарила Господа Бога за Его милости. Вытирая рукой слёзы радости, она поплелась домой.

Варвара между тем вступила в мир чудес. Перед нею развернулась совершенно новая для неё картина жизни.

Какие там были стены, окна, двери, ковры! Какая мебель! Какие вещи! И откуда?! Из Италии, Франции, Англии и даже из самого Китая! Варвара твёрдо знала, где находятся эти страны на географической карте, но воспринимала их так же отвлечённо, как и понятия: Млечный Путь, рай, межпланетное пространство. Это были первые конкретные доказательства их существования.

– Можно тронуть рукой? – спрашивала она благоговейно.

– Конечно, можно! – удивлялась Мила.

И Варвара осторожно прикасалась кончиками пальцев к поверхности лакированной мебели, хрустальной вазы, парчовой портьеры.

В сопровождении Милы и m-llе (для французского разговора) она прошла по «Усладе».

С присущей ей грацией и лёгким серебристым смехом порхала Мила, удивляясь удивлению Варвары. Стараясь полегче ступать в своих тяжёлых ботинках, шагала за нею Варвара, задыхаясь от волнения, от напряжения, от старания, с которым она произносила французские слова. М-llе, в высокой причёске, с сухим морщинистым лицом, рукою в кружевной митенке держала золотой лорнет и им показывала на вещи, названия которых произносила по-французски. Каждый раз Варвара должна была составить с этим словом коротенькую фразу.

Миле вскоре надоело сопровождать Варвару, и она убежала.

Затем гостью пригласили к завтраку, и она была представлена всем членам семьи.

Генерал более всего поразил воображение Варвары. Отец! Она мало видела отцов и как-то не думала о них вообще никогда.

Отец… Он подошёл к Варваре, тихонько позванивая шпорами. Казалось, эти звуки придавали его появлению нечто священное. Он, улыбаясь, приветствовал гостью, поклонился, потряс её руку, назвал её мадемуазель Варя и отошёл, казалось, сейчас же забыв о ней, о Варваре. Это был отец Милы.

До этого дня Варвара никогда не видела генералов вблизи. Квартальный надзиратель был для неё высшим воплощением человека в военном мундире.

Генерал… Варвара смутно поняла сердцем, что это он, именно он был опорой и источником счастья Милы. Высокий и стройный, наверное, очень сильный, он, казалось, одним своим взглядом, одним окриком мог бы обратить всю семью в бегство. Он же, видимо, никому в доме не внушал страха. Если верить Миле, он никогда не бил ни жену, ни прислугу. Мила даже удивилась такому вопросу и приняла его за шутку.

Но Варвара знала о существовании иных отцов, тех, что возвращаются домой пьяными в полночь; чьи дети, полусонные, разбуженные матерью, в страхе разбегаются прятаться у соседей; чьи жёны – законные жертвы – по неделям лежат полумёртвые от побоев. Но самый вид Милиной мамы показывал, что она никак не ожидает побоев. Вообще, видно было, что в этом доме никто никого не боялся, и мысль о возможности подобного существования на той земле, где жила и она, Варвара, потрясала её сердце.

Только тётя Анна Валериановна показалась ей строгой. Она одна посмотрела на Варвару долгим, действительно внимательным взглядом, не улыбнувшись при этом. Инстинктом Варвара поняла, что было «нечто» в этом особом внимании к ней. Что-то скрывалось в этих глазах, на лице, словно покрытом вуалью. Варвара испуганной мыслью отнесла тётю Милы в разряд своих врагов, тех, кто не хотел бы её видеть ученицей гимназии. Неизвестно почему, но ей показалось, что судьба её чем-то связана с этой женщиной. «Донесёт? – . испугалась она мысленно. – Поедет в гимназию и расскажет, что я была тут в гостях». Но помнились слова Милы, что ничего плохого для Варвары не случится, а если начальница и спросит, надо отвечать, что Варвара ходит на урок французского разговора с m-llе, за что, конечно, не полагается наказания.

Хотя прошло уже более трёх лет с тех пор, как Варвара поступила в гимназию, Анна Валериановна видела её впервые. От её имени m-llе подарила Варваре толстый французский словарь. Варвара онемела от изумления – книга была так дорога, что и в мечтах она не могла вообразить обладания ею. Видя её безмолвный восторг, и остальные Головины стали преподносить ей подарки: мадам Головина приказала горничной принести географический атлас, Мила подарила ей сочинения Гоголя, а генерал, удалившись в кабинет, вернулся с несколькими томами истории России, надписав на первом листе: «Умнице: Генерал Головин».

И пока он всё это делал – уходил, приходил, вставал, садился, тихий мелодичный звук шпор сопровождал все его движения, придавая ему – в глазах Варвары – таинственный, почти священный характер. Она оцепенела от вида подарков, онемела от счастья и, вся красная, крепко стиснув зубы, переминалась с ноги на ногу.

– Поблагодарите же… – подталкивала её гувернантка.

Но слова благодарности были выше сил Варвары. Из её глаз текли слёзы.

Положение было спасено Милой.

– Мама! Через месяц Варя будет знать все эти книги наизусть! Что тогда?

– Тогда мы ей подарим большой энциклопедический словарь, – смеясь, сказал генерал.

А дом «Услады» был ещё чудесней, чем его люди.

И опять, это была именно комната генерала, что удивила гостью больше всего. Окна – от потолка до полу выхолили в сад, и зелень деревьев, смягчая и рассеивая солнечный свет, наполняла комнату зеленоватым туманом. Таким выглядит свет под водой, на большой глубине океана, и там, очевидно, такой же благородный, невозмутимый покой. Глаз Варвары, понимавший красоту строгих геометрических линий и их сочетаний, был очарован ковром. Она смотрела – и его замысловатый рисунок открывал ей свои тайны. Схватив мысленно его схему, его план, она видела его уже весь, уже не в цвете рисунка – её глаз мало понимал красоты цвета, – а в линиях только. Его суровая, благородная строгость, его неуклонная правильность встали перед ней как закон, как виденье чьей-то судьбы, словно она коснулась рукою сердца создавшего его артиста.

Мила не понимала, почему Варвара всё смотрит и смотрит на ковёр. Он давно был в доме, привезённый с Востока, и всем пригляделся, приелся, по нему ходили, его не замечая. Ей больше нравились ковры в будуаре мамы – с гирляндами роз на голубом фоне.

В каждой комнате был свой особый запах, каждая из них имела свою собственную душу. Как обычно для детей, ведущих полуголодное существование, у Варвары было тонкое обоняние. Для неё большая гостиная «Услады» благоухала цветами, малая круглая – кофе (кофе – увы! – она знала лишь по запаху, не по вкусу). Будуар благоухал неизвестными Варваре духами, кабинет генерала – табаком неизвестного ей сорта. Комната тёти Анны Валериановны имела запах какого-то полузнакомого свойства, чуть похожего на то, что называлось «богородицыной травкою». Мила сказала, что это – английская лаванда. Комната Милы дышала сосной и фиалками. Но самые замечательные запахи были в кухне. Она благоухала пищей. Мила, собственно, и не предполагала показывать кухню, но Варвара попросила её, интересуясь тем, какая у них печь.

– Не дымит? – спросила она.

– Не знаю, – удивилась Мила, – пойдём и спросим.

В «Усладе» были и некоторые тайны.

– Посмотри, – сказала Мила, когда они были в библиотеке, и показала пальцем на верх стенных шкафов, – видишь, там панель из более тёмного дуба? Если раздвинуть створки, там видны пачки бумаг и писем. Это наши документы и наши секреты.

– Какие секреты? – загорелась любопытством Варвара.

– Главный – мамино письмо папе, что она согласна навсегда выйти за него замуж.

– О! – воскликнула Варвара. – Давай достанем и прочитаем!

Мила была возмущена:

– Бесчестно – читать чужие письма!

Варвара, так много уже прочитавшая чужих писем, слышала это впервые. Съёжившись, она решила промолчать о своём опыте, слова же Милы принять для руководства.

Когда всё было осмотрено; Варвара спросила:

– Скажи, откуда вы берёте столько денег?

– Как «откуда»? – изумилась Мила. – Нам даёт папа.

– А если его нет дома? Если он уехал?

– Если папа уехал?.. Я не знаю. Ах, вот что: мы ещё берём деньги в банке.

За обедом Мила сказала:

– Папа, Варе больше всего понравился твой ковёр.

– Это делает честь вкусу мадемуазель Варвары.

Набравшись храбрости от такого комплимента, Варвара спросила: – Сколько стоит?

– Дороже всех остальных ковров в нашем доме, взятых вместе, – отвечал генерал.

Но m-llе, чьим призванием и чьей страстью было учить хорошим манерам и чьи таланты к этому давно не имели приложения в «Усладе», уже одёргивала Варвару.

И сразу же после обеда, отведя гостью в сторону, она объяснила ей, что о деньгах (а они-то и были главной причиной всех бедствий Бубликов) не принято говорить в приличном обществе и что совершенно недопустимо спрашивать, что сколько стоит.

Домой Варвару отправили в экипаже. Впервые в жизни Варвара ехала, а не шла. Она сидела, обняв словарь. По обе стороны на сиденье лежали её новые книги. Движение экипажа укачивало её, она теряла сознание реальности прежнего мира, мира лачуги и Нахаловки, и сладко-таяла в блаженном полусне. Впервые в жизни она испытала радость покоя, без опасений, без страха.

Вид собственного дома поразил её. «Я здесь живу?» Она вдруг встрепенулась, только теперь заметив, как он грязен, жалок и мал. Как униженно наклонился он в своей ветхости! Распахнув дверь, она впервые заметила запах едкой сырости, въевшийся в стены, в вещи, в самих обитателей, в её мать. «Возможно, и сама я так пахну!» Ей вспомнилась классная дама: «Здесь пахнет сыростью!» Случалось, осторожно потянув носом, её подруги по классу отходили в сторону, сдерживая дыхание.

Но этот день был создан для счастья: кучер вносил книги в дом, и при виде этих богатств вдова, всплеснув руками, уже проливала благодарные, радостные слёзы.

Её вид рассеял минутную горечь в сердце Варвары: да, это – её дом, её мать, её жизнь. Но вот гимназия, вот книги! Будущее счастье закреплено ими.

До самой ночи она рассказывала матери о чудесах «Услады», а мать изумлялась и радовалась, как дитя. Стирая иногда и на зажиточные дома, она всё же не видела их комнат дальше передней и кухни.

– И они тебе всё показали! Спаси их, Господи, за доброту! Боже ж мой! И учили, и кормили, и книг надарили! А ведь генеральская семья! Награди, Господи! Молись за них, Варвара!

Варвара разузнала и о том, как у Головиных стирают бельё.

– У них внизу есть такая комната… две женщины в белых фартуках там стирают – круглый год. Вода льётся из кранов – и тёплая, и холодная. Помои льются в такую дыру, за ней труба – и они куда-то сами выливаются, никто их не выносит. Прачки получают каждый месяц жалованье, и ещё там же живут, пьют и едят. Но Мила не знает, сколько они получают.

Слушая, вдова глубоко вздыхала.

– Полощут бельё тут же, в доме. К стене приделаны такие ванны, под самым краном. На реку полоскать никто не ходит. А вот уж как сушат! Для сушки – особая постройка, вроде дома, только стены не плотные, из частой решётки, как бы сплошь дырявые…

– Да зачем же это?

– Защита от пыли! – торжествующе объясняла Варвара. – И для течения воздуха и света!

– Господи! – крестилась вдова. – Так бы стирать, сушить – одно удовольствие!

– А они жалованье получают, пьют, едят, да ещё в белых фартуках!

– Вот фартуки, что белые, напрасно: запачкаются.

– Слушай дальше! Стены решётчатые раздвигаются, если солнечный день, – и всё бельё на солнце.

– Да, – закачала головою вдова, – уж и чистое же должно быть бельё! А гладят как?

– Гладит другая женшина, а для Милы, её мамы и тёти – у каждой своя горничная, она гладит.

Перешли к разговору о кухне.

– У них на кухню никто не ходит. Кухарка или повар идут сами, если что надо спросить.

Оказалось, что кухня была полна чудес.

– Я посмотрела, куда выбрасывают там сор. Это большой ящик, с ручками по бокам, а в нём – лимонные корки, кожа от яблока, листы капусты, скорлупа от яиц, зелёный лук и маленькие редиски, которые повяли, сухие корки, даже и белого хлеба…

Должно быть, это последнее всего более овладело воображением прачки. Уже когда было поздно, и они обе затихли в постели, и счастливая Варвара почти заснула, она услышала шёпот вдовы:

– Боже ж мой! Я всё думаю про тот ящик. Лук, капуста, редиска, кожа от яблока, корки… Боже ж мой, какой можно сварить суп!

И вдруг горячая волна ядом облила сердце Варвары. Счастья как не бывало! В этом шёпоте матери ей открылось новое чувство, что-то такое, что с силою ударило её по сердцу и вызвало ужасную боль в себе и ужасную жалость к матери. Счастливый день вдруг померк: она им наслаждалась о д н а, она о д н а видела, слышала, пила и ела, а её мать тут стирала бельё, и в этот день Варвара не помогала ей. В ней поднялся гнев. Ей хотелось поднять свой кулак и ударить им, и разбить что-то. Смутное новое чувство принимало форму: она сегодня наслаждалась одна, и это счастье в одиночку стало ненавистно ей. Ей выпал огрызок чужой жизни, чужого богатства – и она грызла его одна. Перед нею разрывалась ещё одна завеса, скрывавшая понимание жизни, и за нею, за этой завесой, встала неожиданно великая мысль: идея общего счастья. Только так и должно быть в мире! Урванный от жизни момент личной удачи показался ей чем-то презренным, благодарность за него – малодушием, радость своей личной выгоде – стыдом. А эта новая мысль о всеобщем равенстве и счастье вдруг наполнила её светлым, горячим чувством. Ей казалось, она приобрела новое что-то, сокровище, которое уже никто никогда не сможет отнять у неё. В этом смутном пока ещё образе всеобщего равенства, справедливости и счастья она нашла путь: смысл жизни и её философию.

И лёжа тихо-тихо в постели, она обливалась слезами новой радости.

«Счастье в одиночку! – думала она. – Мне не нужно его. Надо, чтоб все были счастливы!»

Глава XI

Варвара стала постоянной воскресной гостьей в «Усладе». Её старания, горячее усердие и усилия трогали m-llе. Французский разговор шёл успешно, произношение выравнивалось, и ещё один из гимназических страхов потерял свою силу. Проводя положенные два часа с m-llе, она являлась с нею к завтраку – и это было единственное время, когда её видели Головины. Они, в общем, мало замечали её присутствие, обменявшись приветствиями, тут же забывали о ней. М-llе учила Варвару хорошим манерам: не вступать в разговор, не будучи спрошенной, сидеть прямо, не опираясь на спинку стула, есть мало и беззвучно, благодарить молча, реверансом, после обеда. Иногда Мила играла с ней немного, но для неё Варвара казалась скучной. Под влиянием m-llе сдержанность Варвары лишь усиливалась. Она становилась безмолвным, бесцветным, безличным существом в «Усладе».

Варвара была приглашена и на традиционный детский рождественский бал Головиных. Ей сказали, что кто-либо из гостей, по дороге, заедет за нею, и она с волнением думала об этом посещении. Она уже знала прекрасно разницу между своим домом и домами тех, кто мог быть друзьями Головиных. Но, с другой стороны, в ней уже возникло и всё возрастало тёплое уважение к своему дому, к своей бедности, к труду, к тем беднякам, что жили вокруг неё. Она страдала, видя, как страдает мать прекрасного душой ребёнка, которого природа наделила уродливой внешностью, искалечила горбом, хромотой или косноязычием. Бедность, великий учитель, старательно давала свои уроки Варваре, – и в ней уже было развито человеческое достоинство честного бедняка.

Но гость, заехавший за ней, вошёл в дом и держался в нём с такой естественностью и простотой, точно дом Бубликов был для него обычной средой и привычной обстановкой. На верёвках сушилось бельё: именно на рождественских праздниках даётся спешная стирка. Гость, раздвигая бельё руками, появился на фоне оранжевой скатерти, поклонился, улыбнулся рассеянно и любезно и представился хозяйкам: Сергей Клоков – и снова поклонился.

В ответ на застенчивое молчание и неподвижность хозяек, он сообщил, что погода очень холодная, и так приятно стоять и греться у их топящейся печки. Пугаясь собственной смелости, вдова предложила ему чашечку чаю, но гость ответил, что выпьет с большим удовольствием. Дрожащими руками была налита и поднесена ему чашечка чаю, без молока, лимона, варенья или сахару. Гость как будто и не заметил этого отсутствия, словно всегда пил именно такой чай. Он выпил его стоя – хозяйки в смущении позабыли пригласить его сесть – и в шубе, так как по той же причине ему не предложено было раздеться. Возвращая пустую чашку, он ещё раз поклонился и поблагодарил. Его манеры были очаровательны простотой и той непринуждённостью, которых Бублики ещё не видели у себя в доме. Ослеплённая таким обращением, вдова внутренне восклицала: «Вот с какими людьми встречается Варвара!» И сердце её билось от радости.

У крыльца, где стояли санки Сергея, между тем собралась кучка детей. Они дивились на невиданное в их околотке зрелище: высокий гнедой конь, седобородый кучер – в какой тёплой шубе! Шапка с бархатным верхом, лёгкие санки на высоких полозьях, рукавицы, меховая полость – всё вызывало интерес и обсуждалось вслух. И всё это великолепие стоит у дверей Бубликов – и ждёт!

Варвара изумилась, узнав, что эти богатства принадлежат лично Сергею. Не зная светских приличий, она сразу же и спросила:

– А чей это конь? Чьи же будут эти санки? Кто же на козлах: родственник или кучер?

Они сели в санки. Кучер застегнул полость. Меховая с одной стороны, с другой она была изумрудно-зелёного бархата. Варвара гладила её своею голою, без перчатки, рукою.

– Ваши руки озябнут! – сказал Сергей, и Варвара поспешно засунула их в рукава. – Вам удобно? Тепло? – спросил он.

Варвара кивнула головой.

– Поезжай! В «Усладу»! – приказал он кучеру, и санки взметнулись с места.

Детишки отпрянули в сторону, а затем с гиком помчались за санками.

На повороте Сергей обхватил талию Варвары:

– Держитесь крепко!

Во всех соседних домах в окнах виднелись любопытные лица. Вдова Бублик, замерев, так и стояла у себя на пороге: «Варвара уехала на бал!!!» Пар, выплывая из раскрытой двери, окутывал её серым облаком. «Боже мой! Нету конца Твоим милостям!»

И конь гнедой, и эти сани, и эти дети, бегущие с криком, зелёный бархат, мать в туманном облаке, начинавший падать крупными хлопьями снег, рука, обнимавшая талию, – всё это было больше, было выше мечты.

– Шестой час, – сказал Сергей. – Мы приедем вовремя.

Темнело. Смеркалось. Снег падал крупными хлопьями, белыми, нежными, лёгкими, словно где-то вверху осыпался вишнёвый сад. На земле же всё исчезало под снежным занавесом и покровом: идущие люди, дома. Деревья, склонившись под тяжестью снега, вдруг делались круглыми, словно с небес упавшие облака. Земное всё исчезало, виднелись только огни. Они мерцали из невидимых уже домов и фонарей. Они, казалось, не были прикреплены ни к чему, а сами по себе плыли по воздуху, как звёзды, словно санки с Варварой уже оставили улицу, землю и уносились в надземный мир. «Поди!» – вскрикивал кучер на поворотах, и конь ускорял бег. Всё густеющая пелена снега отделяла бегущие сани от всего где-то отставшего мира. Была та необыкновенная, священная и неземная тишина, которая спускается с небесных высот только с тяжестью обильного снега. Стрелою, пронзая эту тишину, Варвара летела на бал. Стрелою – через эту тишину, белизну, этот новый ей мир.

Она летела на бал, и от счастья ей не хотелось ни о чём говорить.

– У нас минут двадцать свободного времени, – начал её спутник, – достаточно, чтоб познакомиться ближе. Пусть каждый расскажет немного о себе. Вы начинайте!

– Что мне рассказывать? – спросила Варвара застенчиво. И добавила тише: – Мне рассказывать нечего. Мы бедные. Мы никуда не ездим. К нам никто не ходит. Мы одинокие, даже без родственников. Интересное только то, что я учусь в гимназии и читаю книги. Но такое всё вы сами знаете. Вы лучше расскажите о вашей жизни.

Сергей был на два года старше Варвары, но у него уже сложилась интересная жизнь, со значительными событиями. Он рассказывал о себе кратко и сдержанно, упоминая лишь факты, не окрашивая их чувством, словно передавая повесть о чужой жизни, которая ни в чём его самого не касалась.

Его отец, замешанный в политических выступлениях 1905 года, был осуждён на ссылку в Сибирь. Он был слаб здоровьем, и жена его, мать Сергея, последовала за мужем, оставив единственного сына у дедушки. Мальчику тогда было семь лет, но он отчётливо помнил родителей. Оба они – и отец, и мать – умерли в Сибири в первые же годы ссылки.

– Что же сделал ваш отец? – спросила поражённая Варвара. – Убил кого-нибудь?

– Нет, он выступал на митингах с речью… Он был прекрасным оратором.

– За это?.. А что же он говорил?

– Он требовал введения конституции.

Варвара не знала, что такое «конституция», в гимназии на уроках об этом не упоминалось. Но она постеснялась спросить.

Итак, Сергей жил вдвоём со своим дедушкой, оба были заняты исключительно книгами. Это всё, что он сказал о себе. Он мог бы дополнить свою повесть. С ними жили ещё трое слуг, все старики, как и дедушка. В доме всё было спокойно, молчаливо и старо, всё шло к упадку, всё разрушалось. Выносилась куда-то на части рассыпавшаяся мебель, молью испорченная одежда, облупившаяся эмалированная посуда, зазубренные ножи. Вещей становилось всё меньше, и каждое освободившееся место сейчас же заполнялось книгами. Они текли в дом никогда не иссякавшим ручейком, и каждая приветствовалась как желанный, давно ожидаемый друг.

Дедушка занимался со внуком, воспитывая в нём духовно свободного человека науки. Мальчик по природе своей был расположен и к такой жизни, и к такой школе. Он знал о судьбе родителей, и, как все дети, пережившие непосильное горе, был отмечен его неизгладимой печатью. Он был не полетам разумен, сдержан, далёк от всяких детских забав. Имея прекрасных учителей дома, живя постоянно в атмосфере умственных интересов, Сережа звездою восходил в своей гимназии, и ему предрекали самое блестящее будущее. Им уже гордились в школе. Его уже «показывали» именитым посетителям в торжественные школьные дни. К счастью, влияние дедушки давно воспитало в нём равнодушие к мнению общества и неприязнь ко всему показному, и к популярности, и к славе. Он мечтал посвятить жизнь отвлечённой науке, возможно, философии, или математике, или же астрономии.

Рассказывая Варваре о себе, он закончил так:

– Жизнь коротка. Она должна быть отдана одному, одной только цели. Только так и возможно совершить и закончить что-либо действительно значительное и полезное. Я выбрал науку. А вы?

– Я? – Варвара смутилась и, заикаясь, ответила, что она не выбирает, что у ней нет возможности. В настоящем всё её счастье в учении, а будущее – «как сложится».

Они подъехали к «Усладе». Её огни уже сияли, пронзая движущийся занавес снега.

У входа, как две полные луны, матово светились два фонаря на высоких каменных колоннах. Распахнулись двери – и словно в рай вступила Варвара: из каждого угла, от каждой вещи и от всех лип исходило сияние, радостное возбуждение, ожидание праздника.

Оба сына Головиных были дома, на рождественских каникулах. Они встречали гостей. Было ещё рано, и Варвару провели к Миле, которая заканчивала одеваться.

Варвара на цыпочках шла через большой зал. Её ботинки скрипели. Этот скрип, к её радости, заглушали звуки пробуемых инструментов: был приглашён военный духовой оркестр. Капельмейстер, большой и толстый, обсуждал с Анной Валериановной программу музыки для бала. Он был затянут в новый мундир, и его фигура казалась коллекцией барабанов, разной величины, поставленных один на другой. Было жутко видеть, что этот человек решался кланяться так низко, вдвое уменьшая свой рост. Со спины это было пугающее зрелище, но не лучше оно было и с лица: от напряжения капельмейстер стал такого цвета, что трудно было различить, где заканчивался мундир и начинался сам капельмейстер. Прямая и тонкая, высокая фигура Анны Валериановны, её лёгкий кивок головы делали его позу вдвойне комичной.

Варвара изумилась. Ей случалось видеть капельмейстера на парадах, у собора, в «царские дни», когда он – совершенно прямой и гордый – вёл свой оркестр, шагая впереди молодцевато и. чётко, и тогда он казался воплощением ловкости и авторитета. Теперь же, согбенный почти до земли, он даже испугал Варвару чуть-чуть, и она поспешно зашагала в комнату Милы.

Мила сидела в кресле, спиною к двери. Её лица не было видно. Её светлые локоны спускались до талии, золотились при свете ламп, искрясь, словно свет исходил не от лампы, а от них. Парикмахер украшал их веночком из крошечных роз. Горничная, на коленях, прикрепляла маленький букетик из таких же роз к поясу Милы. Большое овальное зеркало, куда были устремлены глаза Милы, отражало её очаровательное лицо, незабываемой, но скоротечной, хрупкой прелести. На этом фоне появилась Варвара.

– Варя! – крикнула Мила, быстро обернувшись. – Ты не в бальном платье?

Парикмахер, поспешно отступивший на шаг при быстром движении Милы, сказал Варваре:

– Позвольте-с! – и нежно Миле:

– Будьте любезны-с! Минутку-с! Сейчас закончим-с куафюру!

И здесь Варвару ожидало изумление.

Парикмахера Оливко знал весь город, и в известном кругу он слыл разбивателем женских сердец. Мать Варвары стирала его бельё, а она – Варвара – доставляла его в парикмахерскую. У Бубликов не было более взыскательного, неумолимого клиента, и немало слёз было пролито ими в их лачуге, немало пережито волнений и страхов из-за него. Не раз вдова Бублик, смиренно склонив голову, выслушивала выговоры, когда ей – через Варвару – приказывалось «прийти самой»; не раз и «приплачивала» она бесплатной стиркой за неудачный свой труд. Варвара – посланец, бегавший от дома до парикмахерской, – переживала тяжкие минуты, внутренне сгорая от сарказмов парикмахера, который, казалось, наслаждался всякой возможностью унизить подвластное ему существо.

Парикмахер Оливко употреблял только лучшие французские помады и краски. И одна тёмная краска от чьих-то усов – будь проклята! – «маскара» ей имя, не отмывалась. Попав на салфетку, она въедалась в неё, казалось, навеки. Кожа сходила с пальцев вдовы Бублик, но не маскара с салфетки. Плачь над ней, проклинай её и судьбу свою – пятно всё остаётся на салфетке. А парикмахер даже как-то чрезмерно любил чистоту. Был щепетилен. Любил белоснежное. Нижнее бельё даже менял ежедневно.

Он был холост, определённого типа: раз навсегда уверенный в своём превосходстве над остальным человечеством и потому смутно мечтавший о величии и даже всемирной славе. Он читал «Вестник знания», «Вокруг света» и либеральные газеты. Он был уверен, что монархия – единственно – стоит на пути к свободному развитию и славе личности, подобной его собственной, и одной монархии только он обязан тем, что ещё не достиг славы. Он был по духу революционером, но в одиночку, трусливо и молча, не принадлежа ни к какой партии, ибо «инстинктивно» не переносил «стада» или, даже, «быдла».

Парикмахером он был превосходным, скорее даже артистом, нежели ремесленником. Профессией своей гордился. Любил вскользь заметить, что она – одна из старейших и самых почётных. Она превратила Hоmо sapiens из дикобраза в элегантного джентльмена. Платон называл её искусством. Мудрые цари в древние времена именно в лице брадобрея часто имели мудрого советчика. О парикмахере написаны лучшие оперы, чего нельзя сказать о многих других специалистах, – и он начинал насвистывать арию Фигаро. В галстуке Оливко носил оригинальную булавку: свой собственный портрет в золотой оправе. Портрет этот был результатом больших усилий: Оливко снимался для него не менее десяти раз, пока наконец не остался им доволен.

И на этого «сверхчеловека» Бублики стирали бельё! Они наглотались и сарказмов, и оскорблений. Не раз салфетка или полотенце швырялись Варваре прямо в лицо с предупреждением раз навсегда запомнить, что парикмахер Оливко – не свинья, готовая лизать всякую грязь, и не лягушка в грязном болоте, как их другие клиенты.

И вот этот самый человек, почтительнейше согнувшись, тая в сладчайшей улыбке, с гребнем в руках, застыл около кресла Милы. Он созерцал эффект букетика и венчика в зеркальном отображении Милы.

Ещё одно существо, как вороватая мышь, сновало вокруг Милы. Это была портниха Полина Смирнова. Её рот был полон булавок, и казалось, что они были её металлическими усами. Она закрепляла блёстки на подоле платья Милы.

– Варя! – воскликнула Мила. – Ты только посмотри, как я буду одета. А ты – в форменном платье. У тебя нет ничего для бала?

Парикмахер быстро обернулся, на лету начав изысканный поклон, подобающий гостье Головиных, полагая увидеть «аристократического ребёнка». Его голова с туго приглаженными мельчайшими кудерьками, похожими на маленькие агатовые шарики, резко блеснула отражённым светом лампы. На лету глаза его встретились с испуганными глазами Варвары – оба узнали друг друга, и оба застыли на мгновение: Варвара от страха, Оливко от негодования. Не закончив своего поклона, «Фигаро» остановился на половине и даже выронил гребень. Нагнувшись за ним, он, по крайней мере для себя, этим замаскировал свой поклон. Но глаза его скользили по Варваре, словно по ней прошмыгнула ящерица, и в них было: «Погоди! Я ещё встречусь с тобою!»

– Мсье Оливко, – обернулась к нему Мила, – пожалуйста, сделайте и моей подруге такую же причёску, как моя. Совершенно такую же.

Парикмахер вздрогнул от нанесённого ему оскорбления: причёсывать Варвару! В нём возмутился артист, привыкший работать исключительно лишь с благородным материалом. Он сдержал своё негодование. Для вида скользнув взглядом по голове Варвары (и она почувствовала жар там, где скользил его взгляд), он произнёс холодно, с достоинством:

– Я сомневаюсь в возможности этого. Только хорошо в ы м ы т ы е волосы могут держать горячую завивку.

Тётя Анна Валериановна, только что вошедшая в комнату, уловила и этот взгляд, и этот тон. Факт, что нанятый по часам парикмахер смеет критиковать головинских гостей, возмутил её. Она сказала высокомерно:

– Будьте любезны с е й ч а с ж е вымыть волосы нашей гостьи и завить их.

– Сейчас? – Парикмахер понял её тон, но не имел привычки возражать подобным клиентам, наоборот, он ответил, говоря грустно и сладко, словно вспоминая дорогого покойника после панихиды: – Хорошо вымыть, высушить и завить эти волосы – mаdаmе, мильон извинений! – займёт много времени. Барышня будет готова только к утру.

В словах парикмахера была доля правды. Не удостоив его ответом, дав этим понять, что он для неё уже перестал существовать, тётя обратилась к полумёртвой от страха Варваре:

– Варя, пойдём ко мне. Я с а м а сделаю тебе причёску.

Напомаженные волосы Варвары были заплетены в две косички. Косички обёрнуты вокруг головы, и на темени водружён прекрасный бант. Бант был светел, закруглён, словно парус. Под ним Варвара плыла к счастливым берегам первого бала.

Всё было прекрасно у Головиных. Даже пол, даже стены и лампы. И другие обитатели города, конечно, давали балы, в других домах, но с этими же гостями, этим оркестром, – и нигде больше не было такого веселья и такой радости жизни. Здесь не вплетались никакие интриги, искательства, желание «ответить», потуги «показать себя» и так далее. Головинские балы давались исключительно для того, чтоб было весело. Казалось, даже вещи в доме понимали это и старались быть особо прекрасными. Люстра, спускаясь с средины потолка, не только давала свет, переливая его и преломляя в сотнях хрустальных подвесок, – она издавала и звуки: тихий, слегка заглушённый, музыкальный, влюблённый смех. Паркет, улыбаясь, отражал огни, играя ими. Стулья сами слегка подвигались к гостям. Цветы, касаясь друг друга, слегка трепетали и шептали что-то, благоухая. Музыка разливалась по дому, заманчиво и таинственно затихая в его далёких углах. Слуги со счастливыми лицами радовались балу не меньше гостей. Казалось, каждый в доме был именинник – и любим, и одарён, и радостен. «Услада» знала какой-то особый секрет счастья, не того, что блеснёт, ослепит и уходит, – нет, какого-то крепкого, родовитого, постоянного счастья, разлитого в воздухе, впитанного стенами, насытившего уже поколения, здорового и могучего – без опасений, измен, разочарований, без риска. Жизнь и радость были здесь слиты в одно: дышать – значит вбирать в себя счастье.

Возможно, этот головинский бал и был в самом деле счастливейшим балом во всей планете в тот вечер.

Под звуки музыки гости проследовали в зал. Под звуки вальса Мила открыла бал, танцуя со старшим братом, красавцем Димитрием. За ними закружились и другие пары. Родители, занимая места у стен, любовались ими.

Мила кружилась, порхая в белом облаке воздушного платья. Две маленькие ножки в бледно-розовых туфельках, как два бантика, то показывались в облаке, то исчезали. Мила, прозрачная, хрупкая, сияющая звёздочками на платье, с маленьким веером в руке, на которой, вместо браслета – ей ещё рано было носить драгоценности, – была завязана бантиком чёрная бархатная ленточка, – Мила казалась чудесным видением красоты и счастья. Всё в ней было легко, изящно и мило. Уступив её просьбам, ей разрешили и последний крик моды – тонкую бархатную ленточку на шее, которая развевалась сзади длинными концами. Потому что Мила была ещё так молода, ей и позволили этот каприз: увидев в последнем парижском журнале это «suivez-moi», Мила пришла в такой восторг, что обещала заболеть, если ей не позволят нарядиться так к балу.

Варвара была в коричневом форменном платье. Единственная гостья не в бальном наряде, она бросалась в глаза, выделяясь тёмным пятном на радостном фоне пастельных оттенков. Она не замечала этого, как не замечала всего, что могло б огорчить её: пренебрежение прислуги, удивлённые, насмешливые взгляды дам, стремление девочек держаться подальше, и что никто не пригласил её – она одна не танцевала. Она была полна восхищением и счастьем. Она не верила глазам своим, как всё было чудесно! Любуясь Милой, она не могла верить, что в школе сидит с нею рядом, на одной парте. Она слышала музыку, она видела танцы – самая счастливая гостья на балу Головиных!

Между тем среди дам, сидевших группами, разговор шёл именно о ней.

– Кто это? – спрашивала бледная тонкая дама, ручкой лорнета показывая в сторону Варвары. – Какое зрелище! Возможно ли, чтоб Головины пригласили на бал и детей своей прислуги?! Это слишком!

– О, это знаменитая Варвара Бублик! – воскликнула дама с сиреневым лицом. – Дочь прачки. Вы, конечно, слыхали о ней от вашей Зои.

– Ах, так вот кто она! – И тон бледной дамы, до того медленный и томный, поднялся почти до крика: – Боюсь, гимназия превращается в кунсткамеру! Посмотрите на её ноги!

Варвара была в тяжёлых ботинках с толстой подошвой (как Бублики были рады именно толщине подошвы!).

– О! – раздались вздохи в группе дам.

– Принципиально я допускаю, – заговорила дама, считавшаяся умницей в том кругу, – я допускаю, что все люди рождены равными – но в каком смысле? Как представители одной и той же группы живых существ. Скажу грубо: как всякая лошадь абстрактно равна другой лошади, имея хвост и четыре ноги. Но вот вы покупаете лошадь, вы выбираете породистую – не правда ли? И если говорить о том, что священно в человеке, – какой глупец, какой слепец, какой тупица не видит разницы? Пусть скелет одинаков, допускаю, – отбросим его детали, – но во что он облечён? Что вложено внутри? Здесь и начинается ничем не устранимое неравенство.

– Есть нечто грубое, мрачное и зловещее в каждом плебейском ребёнке, – заметила дама, много работавшая в благотворительных обществах, – особенно если ребёнок этот голоден. В нём мрак, в нём злоба. Вы накормите его, но злоба в нём остаётся. Знаю по опыту.

– Я бы сказала ещё другое, – вступила в разговор дама, считавшаяся губернским авторитетом в области правды, красоты и искусства. – Допустим, в требованиях революционных партий есть и некоторая доля социальной справедливости. Пусть все и всегда будут одеты и сыты – я лично ничего против этого не имею. Но при полном социальном равенстве погибнут искусства! Поверьте мне, я занимаюсь научно этим вопросом: искусства погибнут! Падение вкуса и понимания возвышенной красоты погубит всё. Возможно, народ и создаст что-либо, извините, вроде «Две деревни, три села»… дальше не продолжаю, или же появится новый «Камаринский мужик», – но кому это нужно? Это ли нужно миру?

Дама приостановилась на минуту. Посмотрев на свою изящную, тонкую и длинную руку, она перевела взгляд на Варвару:

– Вот эта девочка: какие тяжёлые руки и ноги! Она безобразна. Она несдержанна. Посмотрите – и глаза вытаращены, и рот полуоткрыт. Застыла в глупейшей позе. Вы представляете в будущем бал, где все гости на неё похожи?

– О да! Ужасно! – сказала красивая дама помоложе. – Женщины нашего типа исчезнут с лица земли, – и она вздохнула от огорчения, – женщины, похожие на эту девочку, населят земной шар: ноги толстые, руки грубые, бёдра широкие, кожа бесцветная, тусклая. Всё это будет коренасто и неуклюже. И о ком же тогда станут писать романы? Кто вдохновит? Исчезнет изящная литература, потому что исчезнет женская прелесть. В книгах автору придётся просто замалчивать наружность героини. Ведь не может же автор восхищаться той ногой в том ботинке, как он восхищался бы, например, вашей Зоей или Милой, – если он не презренный лжец.

– Да, замолкнут поэты, – сокрушалась и покровительница искусств, – некому будет сказать: «Ты рождена, чтоб восхищать воображение поэта!»

– Да, да, некому будет на балу «толпу очей остановить», – подхватила красивая дама.

– И всё, что любовь, что роман, что пыл и восторг, сведётся к «Ванька Таньку полюбил!», и ещё «в селе малом» к тому же!

– Позвольте, – сказала самая бедная в этой группе дама. Она всю жизнь завидовала чужой красоте, положению в обществе, богатству и при случае, соблюдая всё же светский тон, осмеливалась противоречить. – Вначале это будет так. Но пройдёт, скажем, тысяча лет – человечество прогрессирует всё же! – и такая Варвара Бублик превратится в тип Милы Головиной – снова запоют поэты…

– Нет, нет, нет! – воскликнула красивая дама. – Поверьте – никогда! В их новом строе предполагается, что в с е женщины будут р а б о т а т ь. Вы представляете это? Главный элемент женской красоты – то есть на чём она растёт – это свобода от жизненной грубости. Женщина, чтоб с о х р а н и т ь красоту и молодость, должна быть беззаботной и не знать труда. Это – если не верите мне – подтвердит вам и наука. Кто станет спорить! Вспомните Китти Боловенскую: она ль не была красива? Ведь сам князь Пётр Кириллович пробовал из-за неё застрелиться. Нет, сбежала, вышла за своего бедняка, потому что он играет на скрипке. И что ж? Ей всего двадцать восемь лет. Недавно встречаю её на улице – и прошла мимо, почти не узнав: зубов недостаёт – передних! – а лицо, а наряд! Нет слов описать это убожество! Она как будто хотела заговорить – но о чём? К чему слова: красота потеряна. Я была так взволнована, была больна весь день…

– А Додо Пяткевич, помните её косы? А Соня Руднева? – восклицали дамы.

– А княжна Нина, дочь Марьи Алексеевны? Ведь исчезла бесследно, увлечённая сценой. Найти не могут! Не права ли я? Не в этом ли урок, как воспитывать девочек!

– Религия! Вы забыли о религии, – мрачно оборвала её сухая старушка. – Революция убьёт насмерть религию – и погибнет мораль. Это поважней ваших искусств и вашей красоты. Я утешаюсь лишь тем, что до революции не доживу и её не увижу. Вас мне жаль…

– Для чего это Головины пригласили такую девочку? – заговорили дамы. – Ну, послали бы ей завтра с прислугой, что останется от угощения… Как они позволяют Миле сидеть в классе с ней рядом? Почему…

– Почему? – зашипела злейшая старушка, но благородной наружности. – Головины – стариннейший род, по традиции, любят на пиру иметь и шутов… развлекаются и гостями…

На минуту воцарилось неловкое молчание.

– Да, Зоя рассказывала мне, что в школе эта Варвара присматривает за Милой, вроде как бы камеристка… помогает снимать галоши… Это удобно. Зоя рассказала мне…

Между тем Варвара и не подозревала, что была предметом наблюдения и темой рассуждений. У стены, стоя на цыпочках, вытянув голову на тонкой и тёмной жилистой шее, чтоб лучше видеть, она наслаждалась зрелищем бала. Она стояла там одиноко, и на лице её сияло такое блаженство, что проходивший мимо генерал Головин остановился, удивившись. Затем, натянув туже свою белую перчатку, он подошёл к Варваре и пригласил её на вальс.

– Меня?.. – переспросила Варвара. Трёхлетний опыт в гимназии научил её не ожидать быть принятой за равную.

Танцевать она умела, так как танцы были предметом изучения в гимназии, к счастью для Варвары, без отметок. Но она и к танцам прилагала старание. И всё же учительница была ею всегда недовольна.

– Бублик, – выговаривала она, – ты знаешь па, но в тебе нет плавности. Ты не танцуешь, ты выписываешь ногами геометрические фигуры. Тебе нужны туфли и дополнительные, частные уроки танцев. Стань у стены и смотри, как танцуют другие.

«Туфли» звучали как предвестник ещё одного финансового несчастья. Они так и не были куплены. На уроках танцев Варвара, сгорбясь, стояла у стены, а дома, сняв ботинки, босиком разучивала па.

Вальс Варвары с генералом привлёк всеобщее внимание. Несколько пар танцующих приостановились, чтоб лучше видеть забавное зрелище. Генерал танцевал по-старомодному, а Варвара кружилась около, тяжело хлопая ботинками по паркету. Лицо её выражало напряжённое блаженство, и она была единственной в зале, кто не замечал смешной стороны её танца.

Раскрасневшись и тяжело дыша, она вскоре снова одиноко стояла у стены, задыхаясь от счастья.

– Вы танцевали? – сказал, подходя к ней, Сергей. – Теперь полагается кушать мороженое. Пойдёмте, я провожу вас к буфету. Какое мороженое вы больше любите?

И снова странное чувство охватило Варвару в присутствии этого мальчика. Вынужденная жизнью быть скрытной, в его присутствии она испытала чудесное освобождение: ей хотелось говорить ему только правду.

– Я не знаю, – отвечала она, – я ещё никогда не ела мороженого.

– Тогда вы должны начать с основного вида – со сливочного, – сказал Сергей, не удивившись. – За ним следует фисташковое.

Он угощал её и ухаживал за нею под насмешливые взгляды других гостей. Варвара пылала от счастья, и бант дрожал и раскачивался на её голове. Они говорили о школе, и, как оказалось, оба любили больше всего математику.

Это был в жизни Варвары первый дружеский разговор с человеком её возраста о школе. Для Сергея это был первый интересный разговор с девочкой его возраста. Она удивляла его умом, быстрым пониманием и энтузиазмом к науке.

– Я думаю, такая умница, как вы, не может любить бальных танцев, – сказал он. – Пойдёмте в библиотеку – там будем говорить спокойно и посмотрим, какие у Головиных книги.

В библиотеке, куда доносилась отдалённая музыка бала, они сообщили друг другу свои тайны. Сергей открыл Варваре своё сердце: он был влюблён в астрономию и ей решил посвятить свою жизнь. Он восхвалял её, как жрец и как поэт. От него, впервые, Варвара услышала о бесконечности миров, о планетах, о созвездиях и их поэтических, священных когда-то названиях. Он полагал прожить жизнь со взглядом, устремлённым в небо, не желая себе иной судьбы.

Слушая его, Варвара выходила из узкого подземелья, из своей тёмной и тесной жизни, на простор грандиозного мира, из конечного в бесконечное, к другим мирам, к другим планетам. Она так смотрела на Сергея глазами полными смиренного восхищения, словно эту вселенную, полную энергии, полёта, огня, он сам и сотворил. Её сердце раскрывалось новым чудесным идеям, и лицо стало милым и привлекательным. Бесцветность, напряжённость, обычный страх оставили её. Она – часть этого грандиозного мира! Сила, бесстрашие и радость наполняли сердце.

Карта звёздного неба на стене вызвала этот разговор. Они стояли перед нею. Сергей, взяв руку Варвары, её пальцем водил от Полярной звезды к созвездиям, и два энтузиаста – они летали в межпланетном пространстве.

Вдруг Варвара всхлипнула, и крупные слёзы брызнули из её круглых глаз.

– Я не знала, что я смогу быть такой счастливой, – сказала она, не стесняясь нисколько ни слов своих, ни своих слёз. – Какое же счастье – знать всё об этих планетах, о Солнце и о нашей Земле!

Сергей посмотрел на неё с восхищением.

– Вы будете самой умной женщиной нашего поколения, – сказал он. – Я рад, что вас встретил. Вообразите, если бы это самое, да ещё на балу, я стал рассказывать Миле! Она заплакала бы от горя.

И оба они засмеялись.

А он добавил:

– Если когда-либо я вздумаю жениться – хотя должен сказать, я уже решил лучше остаться холостяком, – я женюсь только на вас.

Он это сказал. Да, он сказал, и она слышала. Он сказал это сам, не побуждаемый к тому никем со стороны – ни вопросами, ни намёками. Значит, он сказал правду. «Если когда-либо он вздумает жениться…»

Полная радости, восхищения, благодарности, она тут же его полюбила, ещё детской пока, но уже вечной и неизменной любовью, единственной через всю жизнь. Сама она ещё не знала этого, как не знала и того, что этот день и этот час и были самыми счастливыми во всей её долгой жизни и горькой судьбе.

Глава XII

Прошло несколько лет. Как-то раз, в самом конце зимы, простудившись на реке, вдова Бублик заболела воспалением лёгких. Больную нельзя было оставлять одну, и Варвара начала пропускать уроки. Уже к концу первой недели финансовые ресурсы Бубликов иссякли. Помощи ждать было не от кого. Из гимназии прислали сторожа с запросом, почему Варвара не посещает классов. Что-то надо было делать, на что-то решиться.

Варвара приготовилась действовать.

Набравшись смелости, она отправилась к самой большой бакалейной лавке, у которой в долгу была вся Нахаловка. В нерешительности она на минуту остановилась перед зданием, единственным двухэтажным зданием в слободке, большим, но не менее грязным, чем его меньшая братия. В первом этаже помещалась лавка. Через весь фасад, над нею, простиралась вывеска, когда-то ярко-зелёная, но давно выцветшая от времени и непогод. На ней значилось: «Фома Камков и Сын».

Во втором этаже жил сам Камков с семейством, и там помещался «заклад», то есть ломбард. Одно из окон сообщало: «Вешчи у заклад тащите суда наверх».

Другое окно предостерегало: «Цена бес запроса. У долг ни даём».

Варвара внимательно перечитала всё это. Денег у ней не было, не было и вещей для заклада.

Купец Фома Камков был в своём роде маг и чародей. На населении слободки – больном, пьяном и нищем, от людей, никогда не имевших денег, он нажил и создал себе большой капитал.

Варвара смотрела на дом взором осторожного воина в засаде, готового к атаке.

Первый этаж был кирпичный, второй – деревянный, пристроенный, когда приумножилось богатство Фомы. Наружная лестница шла по стене дома: вход для посторонних – с закладом – в камковский ломбард.

Вобрав голову в плечи и закусив губы, Варвара решительно поднялась по этой лестнице и дёрнула кольцо на верёвке – звонок. Он прозвучал зловеще и грозно, как набат.

Всё семейство Фомы было дома. Их было четверо. Все они – без слов и приветствий – осматривали посетительницу недоверчивым, подозрительным взглядом: её самоё, одежду, руки – не принесла ли чего ценного в заклад.

И Варвара – в свою очередь – внимательно посмотрела на каждого из них.

«Сам» был низкого роста, но крепко спаян и довольно тяжёл. Движения его были неуклюжи, словно он полз, а не шёл. Нависшие чёрные брови держали под навесом маленькие, близко стоявшие глаза. Казалось, из-за бровей или же из-за положения в глубине лица, но глаза эти не могли видеть солнца.

Жена Фомы, без цвета, без возраста, без определённой формы, была сделана, очевидно, из перестоявшегося пшеничного теста. Что-то непостижимо неряшливое было и в ней и во всём, что её касалось или от неё исходило. День и ночь она жевала лучший продукт своей бакалейной лавки: кишмиш, шепталу, чернослив, пастилу, пряники. Она проводила дни сонная, сомнамбула в трансе, но лишь до того момента, пока её имуществу не угрожала опасность. Тогда она вмиг оживала и впадала в противоположное состояние – в припадок многословной атаки, гнева и ярости – и делалась сильной, делалась жестокой и цепкой, безжалостной, беспощадной и страшной. В обычные дни она почти и не говорила, разве вечером иногда, и её единственной темой были жалобы на нечестность людей и тяжести её собственной жизни.

Детей было двое: вялая, как будто уже полумёртвая, зеленоватая и белоглазая девочка и зловещий тёмный мальчик, быстрый и ловкий, как тёмная ящерица, тот самый мальчик, что камнем убил воробья, наказуя его за грехи его воробьиных предков.

Большая комната – по стенам – была заставлена шкафами, сундуками и ящиками, хранившими заложенное добро. Посредине стоял красивый круглый стол и вокруг стулья, все разной величины, формы и цвета. Ещё была ковровая, глубоко запавшая софа, где обычно валялась хозяйка, жуя со стоном сласти из бумажного кулька. Её одолевала особая болезнь – желудочная тоска.

Над каждым сундуком, шкафом и ящиком висели связки бумаг, списки вещей и квитанции. На них были не только цифры и буквы, но ещё и какие-то таинственные знаки, магия, значение которых понимал один лишь Фома. Это были знаки, удостоверявшие последнее отчаяние жертвы.

Всё это говорило о страшной болезни хозяев – о мании наживы, въевшейся в их тела, сердца и души, о их свершившейся уже духовной смерти, их слепоте, их глухоте, окаменении сердца, о злобе к бедняку и зависти к тем, кто богаче.

И были в комнате две веши, ничего не имевшие общего ни с обстановкой, ни с хозяевами, две вещи из другого, лучшего мира: горшок с цветущей геранью и икона с лампадой в переднем углу.

Герань наивно стояла посредине стола. Её ярко-красные цветы, её бархатистые круглые листья были полны свежей прелести юной природы. Они видом своим противоречили, опровергали весь строй камковской философии жизни, доказывали безобразие этой комнаты, заваленной чужими вещами, что были облиты слезами, а подчас и человеческой кровью. Герань говорила, что жизнь может быть и должна быть прекрасной, что она полна сокровищ, весны и света. Герань удивлялась Камкову с семейством, не понимая, к чему такое его уродство.

Другое осуждение ломбарду и его обитателям исходило от иконы. Высоко, рамою почти касаясь потолка, помещался образ Иверской Божией Матери, и оттуда, из-за стекла, глядела вниз на происходившее в комнате, на сделки, просьбы и слёзы Владычица мира. Она всё видела. Напрасно горела перед Нею неугасимая лампада, зажигаемая ежедневно, со стоном и охами, самим Фомою, в перерывах молитв поминавшим о дороговизне лампадного масла – «чего это стоит», словно и Она была его клиентом, обязанным «в рост» приносить ему прибыль в его сундуки. Упрёк Ей повторялся и в праздники, и на Страстной неделе, когда к маслу добавлялась ещё и толстая свечка, тоже, конечно, стоившая денег. От мерцания света лицо Её казалось живым, глаза меняли выражение и губы шептали беззвучно. При словах упрёка за масло Младенец ближе приникал к Её груди и на миг гнев появлялся в глазах Богоматери. Но уже слезая со стула, осторожно, чтоб не упасть, Камков не глядел на икону, слепой давно уже ко всему, чего нельзя съесть, скопить, превратить в деньги.

Они были пленниками здесь – и Мать, и Младенец. Их держали в плену, надеясь иметь Их участниками и покровительством Их освятить талантливые сделки ломбарда. Как взятка, риза была позолочена и украшена цветными камешками, чтоб одарить и задобрить, собственно, не отдавая из дома ни позолоты, ни камешков. Но этот лик невыразимой красоты был полон непомерной скорби, и, казалось, глаза умоляли посетителей взять Её отсюда, увезти, унести подальше от этих людей и их сделок.

В этой комнате, перед этой семьёй стояла Варвара. Квартет Камковых ожидал объяснений её прихода: в руках её не видно было «заклада».

Посмотрев на герань, Варвара набралась силы и, глубоко вздохнув, приступила к делу. Было сложно и трудно. Она назвала себя, сказала, что учится в гимназии. Затем описала положение: болезнь матери и нужду в деньгах.

С каменным равнодушием выслушал этот квартет повествование о нужде и болезни: в такой области рассказов их уже ничем нельзя было удивить. Весть о человеческом горе была обычной прелюдией: счастливцы не посещают ломбардов. Они сберегали свои силы и интерес для предстоящей сделки, ожидая, что же, наконец, вынет Варвара из своего кармана.

Варвара хорошо понимала положение, и голос её дрогнул, когда она подошла к цели: она предлагала свой труд, прося авансом съестных припасов из лавки.

– Кредит?! – гневно хрипнул Фома, а Камков-сын проговорил зловеще:

– Смотри-ка, тля, а тоже просит в долг!

Мать и дочь колыхнулись и всхлипнули от негодования.

Варвара поспешила объяснить, что от неё может быть большая им выгода.

– Может, есть кто неграмотный в доме, скоро научу читать и писать. Смогу вести счета по лавке. Помогу по хозяйству. Научу танцевать и говорить по-французски барышню вашу – всё как в гимназии.

Это был уже коммерческий разговор. Отодвинув семейство распростёртыми руками, Фома подступил ближе к Варваре и сам повёл дело.

Но и остальные трое теперь были в волнении, сонливости как не бывало: каждый предвидел возможную выгоду лично для себя. Они все подступали к Варваре, а Фома отмахивал их рукой. Сам он, словно стреляя дробью, бросал отрывистые вопросы наотмашь в лицо Варвары.

– Понимаешь приход-расход? Понимаешь проценты? До скольки считаешь? Умеешь в уме – без пера, бумаги?

А из-под его рук выдвигалась то жена, то дети.

– А шить-то, шить умеешь? На руках или на машине шьёшь? А что танцуешь? Под какую музыку? Велосипед поправишь? А крахмалить-то крахмалишь? А гладить крахмальное? А сколько надо время, чтоб по-французски знать? А часы тут в закладе остались – поправишь?

На все вопросы, кроме часов и велосипеда, Варвара ответила удовлетворительно.

Тогда её посадили за стол, чтоб окончательно выработать условия. Они свелись к следующему.

Варвара обязуется заниматься с детьми Камкова: ежедневно с мальчишкой – Тарасом – по всем предметам, подготовляя его в городское училище, налегая на счёт, в том виде, как он требуется в ломбарде и в лавке; с девочкой – Симкой – писать-читать каждый день, а через день – по-французски, танцевать – раз в неделю; в понедельник помогать хозяйке стирать, во вторник – гладить, в субботу – штопать; хозяину – ежедневно подсчитывать и записывать вчерашнюю выручку в лавке, а в конце месяца – отчёт по долгам: забор товаров из лавки.

– К ломбарду тебя пока не подпущаю, – заключил Камков, словно лишая Варвару великой милости.

За все услуги: пять рублей в месяц – товаром из лавки. Аванс: сегодня товару на полтора рубля.

Обсуждение условий заняло около часа, и не меньше – пробный урок с детьми, и подсчёт выручки за вчерашний день, и вычисление процентов на долг закладчика, чьё имя не было упомянуто.

Выполнив всё, Варвара, однако, не услыхала похвал. Но Фома, смекнув, хорошо видел выгоды сделки. Он торжественно объявил, что «благодетельствует», принимает предложение Варвары, хоть «и себе в убыток: одно разорение!» – но прежде должен задать ей важные, необходимые вопросы: верит ли она в Бога? во святую Троицу? Нет ли у ней жидов-друзей? Уважает ли родительницу? начальство? Почитает ли превыше всего царя? Знает ли, что воровство – величайший грех, за который полагается вечность кипеть в смоле в аду?

Затем он предостерёг её от «политических» – «зверский народ», на коих должно тайно указывать полиции или хоть ему, Камкову, а он, по знакомству, донесёт кому следует.

Наконец, полураздавленная усталостью, волнением и страхом грядущей ответственности, Варвара была допущена в лавку за товаром «в аванс». Сам хозяин провёл её по длинному коридору – грязному и узкому, тоже заставленному ящиками. По внутренней лестнице они затем спустились в помещение бакалейной лавки, а за ними гуськом – так был узок коридор – следовала семья Фомы.

Сказать правду, ночными бдениями, дневными страхами расплачивался Фома за своё скопленное богатство, ожидая однажды быть ограбленным или даже убитым. Не раз угрозы бросались ему в лицо, проклятия «до седьмого колена». И хоть тех людей – больше пьяниц – по его просьбе должным образом «стращала» полиция, но сослать человека в Сибирь за одну угрозу было невозможно. И Фома знал, что «враги» копошатся где-то поблизости от него.

Этим постоянным опасением объясняется и архитектура дома – две лестницы к квартире, и крюки, болты, тайные заставы и ловушки к ночи. Отсюда же и обычай – закладчика встречать вчетвером, всей семьёй. Отсюда же и «неугасимая» к иконе и ежегодный молебен Ивану-воину, почему-то признанному хранителем имущества, дабы и небесные силы бдительно охраняли Фому, его дом, лавку и ломбард. Отсюда же и дружба с полицией. Крёстным отцом Тараса был сам исправник, кому Фома льстил, кого угощал и одаривал. Дочке Симке позволялось дружить лишь с дочерьми полицейских.

При появлении хозяина в лавке два приказчика вытянулись в струнку. Покупателей не было. «Лодыри!» – ругнулся Фома и приступил к выдаче Варваре «продуктов». Он выбирал их сам, не спросив, что, собственно, было ей нужно. А когда готов был пакет и перевязан шпагатом, горестно вздохнул Фома и обратился к Варваре с последними словами наставлений.

– Бери! – вскричал он, давая ей пакет из рук в руки. – Вот, я даю тебе благодеяние в этой жизни! Принимай и помни! В день Суда свидетельствуй обо мне. А не то подавишься этой пищей. Как будешь есть – вспоминай: ты ещё не заработала этого, ешь не своё, а наше!

– Ох, и в тяжкое же время живём! – плакалась его жена, глядя с порога лавки вслед уходившей Варваре. – Ну и хитрый пошёл нынче народ! Глядите-ка: эта девчонка будет беспременно миллионщицей. Добрым людям сказать: на грош работы не сделала – на полтора рубля товару домой несёт. Молода ещё, а какая же хитрая: из моей лавки к себе домой мой товар несёт-уносит! Заговорила нас, нагрузилась и ушла! А чьим потом заработано? Эх, тяжко тому жить, у кого душа христианская!..

Фома между тем, тоже тяжко вздыхая, сам, «собственною своею рукою» записывал в «Книгу должников» цифру задолженности Варвары. Затем он трижды вслух прочёл запись, горестно покачав головой.

Полуслепая от слёз, отходила Варвара от лавки. Она шла и плакала, дрожа от рыданий и холода. Ветер гнал её вдоль улицы. Казалось, и этот тусклый день, и пронзительный ветер, и печальный свет солнца, и изрытая колеями дорога – всё стало ещё неприветливей за то время, что она провела у Камковых. Было нечто нарочито холодное, равнодушное к человеку и его горестям в этот час в этом дне. Мир был обнажён и пуст, как пуста и безлюдна была дорога перед Варварой. Вдруг её окликнул человеческий голос: пьяный бродяга стоял на углу, прижавшись к забору.

– Девочка идёт из ломбарда и плачет, – сказал он вслух. – Это в порядке вещей. Девочка! – крикнул он ей. – Запомни дом, имя и час. Придёт день, мы сожжём этот дом, а хозяину срубим голову!

Испуганная Варвара побежала прочь. И вдруг, как иногда это случается в жизни, она ясно увидела себя со стороны.

Это она шла по ухабистой грязной дороге, прижимая к груди пакет. В пакете было немного пищи, добытой тяжёлой ценой. Рассеянный свет тусклого февральского дня скупо падал на её одинокую фигуру. Это было как символ, её судьба, весь смысл и процесс её жизни. Свет, радость, счастье – всё это было не здесь. Это было другое – в иной человеческой жизни, на которую у неё, у Варвары, не было права, и цель не в том, чтоб желать их, этих благ, а в том, чтоб суметь от них отказаться.

Глава XIII

Варвара сделалась рабою Камковых.

Ежедневно после школы она отправлялась к ним и домой возвращалась поздно вечером, голодная и совершенно разбитая от усталости. Время шло, и, к удивлению Варвары, возрастал не заработок, а её задолженность в бакалейной лавке, и над нею начала действовать камковская магия. Полуиспорченные продукты, обмылки, обломки, огрызки, остатки давались Варваре – не тогда и не то, что ей было нужно, а когда это было выгодно Фоме, цена же записывалась «настоящая».

Тяжёлые часы проводила она в работе: унижаемая подозрениями («Гляди, Симка, не украла бы она чего! А ну-ка, покажь, что у тебя в кармане! Что ты жуёшь, голубушка?»), попрекаемая постоянно, она разрывалась на части, стараясь угождать всем. Единственным облегчением оказались уроки с Тараской: он проявлял не только старание, но прямо-таки жажду учиться, схватывая всё легко, особенно математику, – и этот успех делал положение Варвары у Камковых незыблемо прочным. «Городское училище у него уже тут, в кармане», – думал Камков, похлопывая себя по бедру.

Но Варвара изнемогала от усталости, напряжения, недоедания. Она больше не посещала «Усладу». Она исхудала. На неё страшно было смотреть. И вот вопрос о пребывании Варвары Бублик в гимназии вступил в новую фазу.

Согласно духу времени, в школе вводились новшества. Одним из них было постановление о регулярном медицинском осмотре учащихся. В гимназии были лишь дети состоятельных семейств, и особой нужды в этом контроле родители не видели. Иные обижались даже: разве они сами недостаточно заботятся о здоровье детей? Гимназия для того, чтоб учить. Особенно недовольны были представители самых высоких кругов общества.

– Среди нас нет небрежных матерей! Моя Зоя, ваша Тата… Это нововведение даже несколько некорректно по отношению к нам.

– Поверьте, не моя вина! – оправдывалась начальница гимназии. – Распоряжение из министерства, перед ним я умолкаю, склонив голову.

Варвара была уже в седьмом классе гимназии. На должность школьного врача была приглашена только что окончившая медицинский факультет в столице Ариадна Аполлоновна Хиля, та самая девушка, что когда-то каталась на лодке с учителем классических языков и чистописания и по милости которой Варвара услышала впервые: «Панта рей» – всё течёт, всё проходит.

М-llе Хиля была настроена воинственно, рвалась в бой с «существующим строем», искала стычек, ссор и конфликтов, называя это своим личным вкладом в «грядущую мировую революцию». Пригласили её в гимназию по репутации её старого, почтенного отца и, пригласив, уже начинали сожалеть о том. Она же цепко ухватилась за возможность «беспощадной критикой, как набатом, пробуждать сознание общества».

На первом же медицинском осмотре Варвара явилась именно тем желанным материалом, которого искала m-llе Хиля.

В толпе девочек, чья кожа походила на персик у блондинок, на лепесток чайной розы у брюнеток, среди белоснежных кучек батиста и кружев, стояла Варвара – жалкий скелет, обтянутый тёмной шершавой кожей, в рубашке, сшитой из мешка от крупчатки, мешка из лавки Камкова, с не отстиранным ещё адресом мукомольного завода.

Молодая докторша накинулась на Варвару с вопросами.

– Ты часто бываешь голодна? Сколько комнат у вас? У вас сыро в квартире? Как много ты пьёшь молока? Как часто принимаешь ванну?

Варвара молчала.

– Дыши! – почти крикнула докторша, выслушивая лёгкие. – Согни колено! Покажи зубы! Часто болит голова?

Варвара молчала.

– Вы слышите меня? Отвечайте! Сколько окон в квартире? Сколько раз в день горячая пища?

Это были первые вопросы, заданные в гимназии, на которые Варвара не отвечала. Уже поздно было обществу и гимназии ожидать от неё доверчивых признаний. Она уже знала всё о гуманитарных идеях века. Она училась в гимназии седьмой год. Она стояла молча, стиснув зубы, и веки её глаз вздрагивали.

Рассердившаяся было докторша вдруг по-иному поняла молчание Варвары и даже обрадовалась возможностям ситуации:

– Не отвечай, дорогая! Оденься, голубка, сядь и отдохни. Я всё вижу, всё поняла и ни о чём больше не стану тебя спрашивать. Я понимаю!!!

В канцелярии m-llе Хиля узнала, что бедная девочка была первою по успехам уже не только в своём классе, но и во всей гимназии, и тут же дала шумному негодованию выход:

– На глазах у всех у-ми-ра-ет ребёнок, умирает от недоедания, от истощения!

Она кипела:

– Т р е б у ю, как школьный доктор, поставить вопрос о Варваре Бублик – первым, вне очереди – на ближайшем заседании родительского комитета!

И родительский комитет для состоятельных родителей был новшеством, казавшимся совершенно ненужным. «В чём дело? Мы доверяем начальнице гимназии и её выбору учительского персонала. Над всем – министерство. Какой-то Иванов седьмой станет ещё выражать недовольство министру народного просвещения? Для школ, где учатся дети бедняков, этот комитет мог бы, например, развиться в благотворительное общество, но для нашей гимназии?..» И большинство родителей, особенно из того круга, где были Головины, вообще не посещало заседаний.

Вопрос о Варваре стоял на повестке дня. Молодая докторша яростно кинулась в атаку. Она выкрикивала фамилию Варвары как лозунг, её тело описывала с жаром, своё негодование бросала как вызов, как оскорбление и школе, и обществу.

Родители были взволнованы. Одна начальница, с её знанием людей, понимала, что в выкриках докторши не было ни теплоты, ни сочувствия лично к Варваре, – и оставалась спокойной, размышляя, как лучше повернуть дело. Варвара для оратора была материалом для революционного протеста, и начальница ожидала момента, чтобы ответить на атаку. Но она всегда была осторожна. Она давала высказаться и выкипеть негодованию – и не просила слова.

– Действительно! – раздавались родительские голоса. – Самая умная девочка… Лучшая из учениц… она умирает от истощения на глазах учительского персонала и пятисот подруг!.. Мы не знали об этом, конечно… мы её не видим, но где же школьный надзор? Представьте, она упадёт и умрёт тут же, на глазах Зины и Сони – что тогда? Это так напугает детей! И к тому же тень падает на гимназию.

Начальница слышала всё это. Она же была и председательницей родительского комитета. И то, что подобный ропот мог быть поднят родителями в её присутствии, также было новшеством, фактом, ещё не имевшим места в гимназии. Выждав, дав родителям время повозмущаться, она взяла слово.

– Факт, что в мире есть бедные, полуголодные дети, настолько не нов, что меня озадачило ваше удивление и ваше негодование. Факт, что такой ребёнок помещён в нашей гимназии, является желанием и волей – не моей, не учительского персонала, а одного лица из среды родителей, при молчаливом согласии остальных. Что же касается, в частности, данного случая, – она вдохнула, – то есть ученицы седьмого класса Варвары Бублик…

Начальница сделала горькую паузу.

– Что ж, являясь главой этого учреждения, буду и говорить с вами как таковая, вас же всех покорно прошу меня внимательно выслушать. Что девочка Бублик дочь честной труженицы – верю; что и сама она может со временем стать полезной работницей – охотно допускаю, но что ей место в нашей гимназии – этого, простите, никак не вижу. Гимназия – школа с большими требованиями к учащимся, не богадельня. Мы не можем, с одной стороны, ожидать выполнения всех требований нашей школы от детей бедных родителей, с другой, отказываясь от наших требований во имя бедных детей, мы понизили бы культурный уровень гимназии. Допустив Бублик в гимназию, мы ей оказали плохую услугу. Домашняя обстановка её, как видно, мало подходит для усиленных занятий, а приходя в гимназию, она находится в постоянном напряжении, чтоб быть на одном уровне с теми, кто приезжает сюда в собственном экипаже, кого сопровождают гувернантки и горничные. Она прекрасно учится, но она платит за это здоровьем, возможно, жизнью. Что же мы воспитываем в ней? Какие в ней развиваем чувства? Это предоставляю вашему воображению.

Родители позатихли. Теперь начальница решила рассчитаться и с докторшей, поднявшей весь этот шум, но делала она всё это не с лёгким сердцем. Она, как и многие пожилые вдумчивые люди, чувствовала приближение потрясений и перемен – революцию. Несмотря на её несочувствие и протесты, «бублики» постепенно проникали в гимназию. То тут, то там в младших классах появлялась девочка типа Варвары, ещё один «бублик». Они не были так умны, как Варвара, – тем хуже, ещё меньше оснований для них находиться в гимназии. Но и начальница не сдавала позиций: для них она не делала уступок. Теперь – к докторше.

– Ни для кого из нас – увы! – не новость, что подрыватели устоев, революционеры, проникают всюду.

Как видно, от них трудно уберечь даже младшие классы для девочек в школе. Но скажу честно: их деятельность – революционную – я понимаю умом, если не одобряю совестью и сердцем. Люди эти поставили целью разрушение старого – революцию – и идут к ней в с е м и средствами, нечестно, но в их действиях есть логика: они уничтожают «врага» – кто бы он ни был, где бы он ни был, всеми путями и средствами. Но что меня действительно ставит в тупик – это отношение к ним людей нашего класса, в частности родителей моих учениц. Наблюдая, что лучшее наше сословие само, своими руками роет могилу молодому поколению, я, признаюсь, положительно теряю голову. Революционеры не скрывают своего отношения к нам, своих планов. Беспощадная жестокость их уже всем известна. Так зачем же люди из нашей среды стремятся получше вооружить врага, умножив их число, – потому что кем же, как не нашим врагом, вырастет Варвара Бублик? Была ли она кем-либо из вас приглашена в дом, принята и обласкана как равная? И заметьте, не только мы, обвиняемые, учительский персонал, но и ваши дочери, девочки видели Варвару Бублик здесь, в школе, ежедневно. Говорили они вам о её печальном положении? жалели? пробовали помочь? И если эта Варвара Бублик, как доложил доктор, шесть лет на глазах подруг умирает медленной голодной смертью, то легко представить, что она думает о своих подругах в гимназии, зрителях и свидетелях её медленной гибели. Чего они могут ожидать от неё, если она выживет? Добавьте, что она самая умная девочка в гимназии. Мы взяли её в гимназию, но оставили жить в лачуге с больной матерью-прачкой. Вопрос этот глубже, чем только школьный, он общественный – и не в моей компетенции, поэтому я оставляю его в стороне и перехожу к чисто школьной части дела. Варваре Бублик нужна помощь. К сожалению, лицо, пожелавшее учить её, более не интересуется ею, и о дальнейшей помощи нет речи. Особы этой нет на сегодняшнем заседании. Но горячность вашего негодования возбудила во мне надежду, что мы сегодня же, тут же и найдём способы помочь нашей Варваре Бублик. Конкретно: кто из вас, родителей, выражает желание установить от себя ежемесячный взнос, могущий поставить обеих – мать и дочь Бублик – в приличные условия жизни, возможно ближе подходящие к тем, в которых живут остальные воспитанницы нашей гимназии? Прошу назвать сумму и имя.

Она знала свой родительский комитет: молчание было ей ответом.

– Так, – сказала начальница, – никто.

И она опять помолчала.

– Хорошо, оставим в стороне мать. Кто из вас пожелал бы взять к себе в дом девочку Бублик, предоставив ей условия, равные с вашими детьми?

Молчание…

– Я не могу взять её, – как бы в скобках заметила начальница. – Вы знаете принцип: никто из учениц не живёт у начальницы, дабы не было подозрений в фаворитизме, что особенно ненавистно в школе.

Она помолчала.

– О да! Ещё есть надежда. Лицо, поднявшее так горячо этот вопрос, – наш доктор мадемуазель Хиля, – вы-то уж несомненно имеете в виду план конкретной помощи Варваре Бублик?

– Я? – вспыхнула докторша. – Почему это именно я? Это не есть вопрос личного интереса и благотворительности. Надо изменить всю систему управления страной, всю структуру общества, весь экономический уклад…

– Позвольте! – перебила начальница, стукнув рукой по столу. – Вот оно что! Ваше предложение может быть очень интересным на заседании какой-либо революционной подпольной партии, но вашим словам не место здесь, в школе. Я прошу вас замолчать.

Рассчитавшись с докторшей, она ещё раз спросила:

– Нет ли каких-либо предложений?

И опять ответом было молчание.

– Что ж, – заговорила она уже другим тоном, – тогда разрешите м н е заняться этим делом. Помощь нашей ученице д о л ж н а быть оказана, и отсюда, из её ш к о л ы, и эта помощь должна быть к о н к р е т н о й, а не только криком негодования и критикой существующего государственного строя. Предлагаю мой план. Приходится, очевидно, оставить Варвару Бублик с её матерью там же, где они живут, но Варваре найдём заработок. Завтра же с классными дамами я просмотрю списки неуспевающих учениц младших классов и, с согласия их родителей, назначу Бублик репетитором. Занятия будут происходить здесь же, в гимназии, под моим личным контролем. Я озабочусь и условиями оплаты её труда, чтобы она была не слишком низкой и удовлетворяла потребности хотя бы приличного насущного питания. Это всё, что мы можем сделать для Варвары Бублик, но это будет сделано. Согласны?

Вздох облегчения пронёсся по залу: все были согласны.

Так разрешён был вопрос о Варваре Бублик, и комитет перешёл к обсуждению следующего вопроса на повестке.

Что же касается самой Варвары, это участие посторонних к её судьбе не тронуло её сердца. Она давно уже и не искала, и не желала сближения с подругами в классе. Даже её дружба с Милой прервалась. Болезнь матери, работа у Фомы Камкова лишили её возможности бывать в «Усладе». В школу она приходила, отупев от усталости, и, щадя свои последние силы, избегала ходить, говорить, даже слушать болтовню Милы. Все усилия Варвары были направлены на одно – следить за уроком и удерживать за собою первое место по отметкам. В ней уже было спокойное достоинство, замкнутое и молчаливое, присущее интеллигентному бедняку. Её даже несколько оскорбило, что из неё сделали «вопрос» на заседании родительского комитета. Она начала уже понимать людей, и в её сердце было больше негодования против докторши, нежели против начальницы.

Но уроки ей нашли. Узнав от неё о работе у Камкова (в общих чертах, без подробностей), начальница сказала:

– Больше не ходите туда. Я пошлю сторожа, и он от моего имени объяснит, в чём дело. – Очевидно, и без подробностей она понимала, чем могло быть подобное свидание при задолженности Варвары в лавке.

Уроки для неё были найдены. Они проходили спокойно, в пустом классе. По распоряжению начальницы Варваре подавался стакан чаю и бутерброд. Плата была скромная, но при Варвариных обстоятельствах она казалась богатством: Бублики имели молоко утром и горячий обед каждый день. С пятнадцати лет Варвара уже была самостоятельной, зарабатывая и на себя, и отчасти на мать, так как вдова Бублик, работая с трудом, постепенно теряла репутацию хорошей прачки.

Конечно, всё это было нелегко, но светлела дорога и росла надежда на лучшую жизнь. И наступил наконец день, когда заработка её было достаточно для обеих.

В этот вечер Варвара ожидала мать на крыльце. Увидев, как она плелась домой, сгорбленная под тяжёлым узлом белья, она кинулась ей навстречу, взяла узел, сказав:

– Мама, это последний твой узел!

Глава XIV

Вдова Бублик недолго наслаждалась покоем. Перестав стирать, она умерла через полгода. Последние дни она провела в бесплатной городской больнице.

Никогда прежде не была она в больнице. Не привыкши, чтоб заботились о ней, она всего пугалась и всех стеснялась. Торопливое мрачное внимание немногословного доктора, окрики вечно куда-то бегущего фельдшера, злое проворство сиделок, ссоры, стоны и жалобы больных, несмолкаемые их повествования о горькой их участи, смерть то одной, то другой пациентки – всё лишало её привычной ей духовной устойчивости.

Когда её впервые осмотрел доктор, когда сиделки вымыли её в ванне, заплели ей волосы в косы, постригли ей ногти, надели на неё чистую рубашку, уложили в постель, покрыли простынёй и сказали, чтоб лежала смирно, вдова поняла, что она приготовлена к смерти. В душе её не поднялось протеста – ни страха, ни бури. В течение долгой своей жизни она научилась всему подчиняться смиренно, безропотно. Когда подступали тяжкие боли, она не присоединяла своих криков к хору больных. Стиснув зубы, она лежала молча. Во время передышки от боли её смущали мысли о том, что она долго занимает место в больнице. Ежедневно появлялась заведующая, всегда сердито-озабоченная, считала койки, считала больных, размахивая листом – списком ожидавших кандидаток в больницу, и вдове Бублик казалось, что она виновата, она отнимает, словно крадёт у других, тоже очень больных, тоже бедных, и эту кровать, и эти лекарства; она живёт в больнице третью неделю, а были такие, что умирали в первый же день. Она сжималась в маленький комочек под своей простынёй, сгорая от смущения. Заведующая же обсуждала с сестрою, почти не понижая голоса, кого из больных можно вскоре и выписать и кто, вероятно, вот-вот умрёт. В последний час вокруг кровати таких водружалась чёрная ширма, и эта ширма – наготове – стояла в углу палаты. Когда не предвиделось свободных кроватей, заведующая волновалась, бранила кого попало: сиделку за то, что «разнеживала» народ, больных за то, что «залёживались». Её, собственно, не интересовали больные, её делом были кровати, и она – по-своему – добросовестно выполняла свой долг. Но её появление, её жестокие слова были несомненным фактором, ускорявшим приближение смерти в палате.

Вдова знала, что умирает. Она покорилась. Смирение её было безгранично. И если бы после тяжкой и горькой, но честной своей жизни она, умерев, нашла себя в аду, она и это приняла бы смиренно, как должное. Не это мучило её. Её угнетал тяжкий аппарат человеческого милосердия: больница бесплатная, она лежит третью неделю, доставляет всем хлопоты, занимает место – и в тягость всем, и нечем ей отблагодарить. И её мысли в последние дни были не о конце, а о том, как бы не разбить стакана, не пролить лекарства, не запачкать белья. Зная уже, что от смерти ей не уйти, она как бы торопилась даже: освободить бы поскорей им кровать.

Когда страдания её достигли апогея, она просила Варвару призвать священника – причащать. Больничный священник был стар и беден, утомлён жизнью не меньше вдовы, утомлён и своим, и чужим человеческим страданием, среди которого протекла и вся его жизнь. Но зато он знал «настоящее слово».

– Ты страдала всю твою долгую жизнь, потерпи ещё немного, остался всего-то денёк-другой. Ради Христа потерпи, без ропота – и Господь примет тебя и успокоит. Войдёшь в беспечальную жизнь – и дверь для тебя уже приоткрыта. И не только дверь приоткрыта, но и руки к тебе простёрты… Не ропщи – и душа твоя спасена.

После этих слов вдова Бублик закрыла глаза и уже не открывала их больше. Вся потемневшая от боли, она не издавала ни звука. Поставили чёрную ширму и послали за Варварой, но поздно. До прихода дочери вдова умерла. Ушла, дверь закрылась за нею.

Разные люди живут на свете, и бывают им разные смерти. Человечество никак не хочет примириться с тем, что всему есть конец, и жить с этой мыслью.

Есть те, кто сознаёт себя праведным, кто думает, что понял Бога, Его пути, смысл Его творения, и тот человек избирает себе путь поучать и уличать других. Есть признающие в себе ум, способность всё постичь, разрешить все задачи – тот старается увлечь человечество по своим путям, за собою. Есть мудрые, любящие судить человека, предрекать его гибель – те любят создавать законы, проводят жизнь в обсуждении людских ошибок. Одни жаждут денег – и грабят, другие славы – и враждуют, и воюют. Те путешествуют, те танцуют, те просто пьют. Маньяки создают свои тайны, скупцы зарывают сокровища в землю, и безрассудные торопятся наслаждаться где попало и чем попало.

Вдова Бублик стирала их бельё.

Настиравшись и надорвавшись, она умерла. Душа её, сбросив тело, легко поднялась и оставила землю. Душа полетела, как птица весною – в дальний край, легко и радостно, не отягчённая никаким грехом, никаким преступлением. Она летела ввысь, не бросая от себя тени. Не было человеческого упрёка, брошенного вслед, чтобы встать препятствием в её полёте.

В смертный час не самое ли это главное? не самое ли нужное? не единственное ли утешение? В их смертный час не позавидуют ли ей те, на кого она стирала?

Но смерть вдовы не вызвала волнения даже и в том околотке, где она жила. Там умирали часто.

Увидев мёртвую мать, Варвара сжала пальцы, и кости хрустнули. Она не заплакала. Лицо её потемнело и дрогнуло, и на миг она выглядела совсем как покойная мать.

Гроб! Простой, деревянный, выкрашенный синим, но тоже бесплатный, дар больницы. Вдова наконец имела бесплатное жилище. Благодарная, со смиренной и смущённой улыбкой лежала вдова Бублик в фобу. Кончен путь. Аминь и осанна!

Только две женщины, такие же прачки, да Варвара провожали гроб на кладбище. Две старые женщины вздохнули почти с завистью, когда закрылась могила.

Без слёз перенесла Варвара эти последние дни. С кладбища она пошла одна, без цели, куда глаза глядят. Машинально она подошла к берегу реки, к месту, где когда-то полоскала бельё её мать, и села неподалёку от плота.

И снова, как когда-то давно-давно, был прекрасный осенний день. Тот же август. «Панта рей», – вспомнилось Варваре. «Всё течёт!» «И каждый день уносит частицу бытия». Одни перемены мелькают быстро, другие движутся медленно. Нет вдовы Бублик, но стоит ещё город и так же утопает в садах. Но другие прачки стирают бельё, и порхают около, возможно, те же самые птицы. Так же вздыхает электрическая станция, и скоро ударит к вечерне тот же соборный колокол. Человеческая судьба мимолётней всего остального, но как надолго дела его переживают его самого!

Бельё полоскали незнакомые прачки.

– Посмотри-ка на ту девушку! – сказала одна из них, показывая на Варвару пальцем. – В будний же день сидит и прохлаждается без дела! И не совестно ей! Стыда, поди, нет у бесстыдницы!

– Погоди, не завидуй! – сказала, распрямляясь, её товарка. – Погляди на лицо: наверно, пришла утопиться.

– Что ж, пусть страдает! – злобно крикнула третья. – Кабы работала, некогда бы и любовь крутить. Нагулялась, вот и высматривает место поглубже, чтоб схоронить разбитую любовь.

– Эй! – задорно крикнула ещё одна Варваре. – Сюды кидайся! Тут глыбко!

Варвара слышала всё это, и слова прачек нисколько не оскорбили её, наоборот, они подняли в ней внезапную бодрость. Она улыбнулась в ответ: это была её среда, слой, из которого она вышла и к которому принадлежала, – там безделье казалось бедствием, грехом, преступлением, пороком. Они были правы: трудящийся человек имеет право презирать бездельников.

К тому времени у Варвары уже выработался метод в суждении о людях. Так, начальницу гимназии, которая открыто и явно презирала её, Варвара уважала больше, чем докторшу, которая все ещё носилась с ней. Первая имела основание, твёрдую – пусть ложную – веру во что-то своё. Она служила тому, была врагом перемен, но не носила маски. Вторая «строила» – на личном основании, без добра в душе, далёкая от понимания и жалости к человеку. Как она обрадовалась, впервые увидев тощее тело Варвары! Как настаивала на ежемесячных проверках состояния пациентки, и как омрачилось её лицо при виде, что Варвара поправляется и невозможно уже делать её лозунгом борьбы. Тот факт, что Варвара страдала, болела, – сам по себе – был ей безразличен. Ей нужен был лишь «факт» для громогласных выступлений. Даже и Фому Камкова Варвара понимала теперь по-иному: он являлся продуктом жизни и воспитания, где «человек человеку – волк», – и сам жил, выл и грыз по-волчьи.

«Эти женщины у реки, на берегу – труженицы. Это они – родоначальницы племён и народов. Им бы памятники ставить на площадях, – думала Варвара, – их бы должно опекать государство и защищать закон, и о них должны писать книги, от них учиться философии жизни».

Но Варвара давно поняла выгоды молчания. Она не была общительной и мыслями ни с кем не делилась, предпочитая их держать про себя.

Глава XV

Обязанная сообщить о причине пропуска классов, Варвара объявила в канцелярии гимназии о смерти матери. И снова вопрос о Варваре Бублик вступил в сложную фазу, и имя её появилось первым на повестке ближайшего заседания родительского комитета.

– Раз допущенная ошибка неизменно ведёт за собою неприятные следствия, – такими словами начальница гимназии открыла заседание, – недолго мы отдыхали: я снова вижу имя Варвары Бублик на нашей повестке. Доложите комитету, в чём заключается дело, – обратилась она к инспектрисе.

– Мать ученицы Варвары Бублик умерла на прошлой неделе. Ученица эта не имеет ни родственников, ни близких друзей семьи. В гимназии она также не образовала ни с кем тесной дружбы. Варвара Бублик одинока в полном смысле этого слова. По моей просьбе она изложила свои планы на будущее. Она предполагает продолжать учение до полного окончания курса гимназии, а также и продолжать предоставленные ей нами частные уроки. Жить она будет там же, жилище, по её словам, её собственное и свободно от долгов. Заработка её, по её словам, достаточно для скромной жизни. Это всё.

– Ха! – воскликнула начальница гимназии, стукнув ладонью по столу, и её лицо побагровело от гнева. – На самой окраине города, в грязной слободке, в Нахаловке, в своей избушке будет проживать одиноко шестнадцатилетняя девушка, ученица нашей гимназии. И «это всё!» – как вы сказали. Сама по себе будет жить мадемуазель Бублик, ибо таков её собственный план. Надеюсь, теперь, – обратилась она к комитету, – вы понимаете, что не красноречия ради я неустанно указывала на неуместность пребывания такой ученицы в нашей гимназии. Сколько раз – без аллегорий, в прямом, не в переносном смысле – обращала я внимание ваше, родители, на этот факт. Я не могла своею властью – без вины и без повода – удалить ученицу, вы же не взяли на себя инициативы удалить её, устроив где-либо в другой школе. Несколько лет она принадлежала нам, и невозможно теперь её удалить лишь за то, что на прошлой неделе умерла её мать. В данный момент уже нет места для принципиальных рассуждений и дебатов, потому что сейчас, в поздний вечер, покуда мы рассуждаем, в слободке, в избушке Варвара Бублик одна коротает ночь. Матери шестнадцатилетних дочерей, подумайте об этом! Вы знаете худую славу слободки. Я уверена, ни одна из ваших дочерей и не была там никогда. Всё, что случится там с мадемуазель Бублик, поставится в связь с жизнью гимназии, с репутацией наших детей. В молве ли города или в газетах она будет названа гимназисткой. Так пусть эта ночь будет последней, проведённой Варварой в избушке, в слободке. З а в т р а у т р о м она д о л ж н а перейти на другую квартиру и там пребывать до окончания гимназии. Дело это спешное и сложное. Подумайте: вот здесь, не сходя с места, нам предстоит устроить то, чего мы не удосужились сделать в течение семи лет пребывания мадемуазель Бублик с нами. Мы должны найти для неё приличное её положению место жительства на те двадцать месяцев, что она будет в гимназии. Я говорю, должны, ибо, после её семилетнего пребывания в гимназии, что бы она ни сделала, что бы с ней ни случилось в избушке, в слободке – всё имеет прямое отношение к нам. Её поведение – то или другое – есть наше дело, дело нашей чести, ибо, в глазах общества, мы её воспитали. И вот прошу вас: консервативно или либерально, революционно или же чисто по-евангельски, но решите проблему, дайте мне ваш ответ, ваши планы тут же и сию минуту, так как дело не может ждать. В простых словах: не возьмёт ли кто Варвару Бублик к себе, в свою семью и свой дом на двадцать месяцев. Я вся – просьба и внимание. Прошу – предлагайте!

Она замолкла. Ответа не было. Все глаза смотрели вниз или в сторону. Молодая докторша была углублена в какой-то чертёж.

– Хм! – мрачно произнесла начальница. – Никто! Дайте мне подумать. Не слышу предложений взять мадемуазель Бублик в семью ни на евангельских, ни на революционных началах. Будем искать ей п л а т н у ю квартиру. Перенесём нашу проблему на грубо материалистический, то есть на чисто финансовый базис. Хоть и немного, девица наша может сама платить за своё содержание. Раз скромна плата, искать надо людей победнее, потому что, как видите, даже и учась в лучшей школе края, Варвара Бублик о б р е ч е н а с у д ь б о ю пребывать в среде бедняков. Что мы ни делаем для неё, она фатально возвращается к среде, её породившей. Итак, начинаем искать ей квартиру. Каковы наши требования? Прежде всего, хотя и за низкую плату, мы желаем её поместить в приличный, безупречный дом, населённый добродетельными людьми с ничем не запятнанной репутацией. Только под таким решением может подписаться родительский комитет, не правда ли? Далее, помещение для данной девицы должно быть здоровым и чистым – иначе ч т о ж е с к а ж е т н а ш д о к т о р?! В доме том должна царить здоровая моральная атмосфера. И всё это только – во-первых. Во-вторых, люди в том доме должны быть честными тружениками, дабы не подать нашей ученице примеров праздности, ибо именно праздность более всего губительна для бедных классов. Домохозяева данной жилицы должны, с одной стороны, сами бьггь твёрдо убеждены в преимуществе добродетельной жизни над жизнью порочной, а с другой… увы!., они же должны тайно от неё и явно для нас допустить и кое-какие отступления от строгой морали, – прошу, не возмущайтесь даже молча и внутренне! – они должны с л е д и т ь за Варварой и – в с л у ч а е ч е г о – немедленно и тайно д о н о с и т ь о её поступках сюда, в школу, госпоже инспектрисе, чтоб мы могли в самом начале пресечь возможное зло. Ибо, по моим наблюдениям, перед нами девица решительного характера и натура, так сказать, скрытого горения, температура которого извне не поддаётся учёту. Такая многообещающая девица д о л ж н а иметь глаз над собою. И вот всё это нам нужно найти за низкую плату и немедленно. Люди, берущие Варвару, должны быть л и ч н о знакомы, хорошо известны кому-либо из родителей, чтобы сведения о жилице текли в естественной форме разговора между знакомыми. Я кончила. Вопрос: кто из присутствующих может предложить для нашей цели своих дальних родственников, бедных друзей или подчинённых по службе – с ручательством или, скажем, с уверенностью в годности места? Я слушаю.

Длительное молчание было ей ответом.

– Что ж, – вздохнула начальница, – видно, судьба моя связана с этой Варварой. Вы предоставляете решение мне? Так я понимаю?

Помолчав и не слыша возражений, она начала:

– Так вот, мой план для неё: поместим Варвару к портнихе Полине Смирновой. Она отвечает всем требованиям. Вы все её знаете, она у всех шьёт на дому. Она одинока, её женская репутация безупречна. Она великая труженица. Она скромна и бедна. А главное, завися от вас, н е п о с м е е т отказаться.

Вздох облегчения пронёсся по залу. «Удивительно, как это м н е не пришло в голову!» – подумала не одна дама.

– Предложение принимается? Подымите, пожалуйста, руки, кто «за». Единогласно! – сказала начальница. – Благодарю вас! Переходим ко второму вопросу повестки…

Глава XVI

Полина Смирнова была, без сомнения, лучшей портнихой в городе. Шила она только для дам высшего общества, да и тем только праздничные наряды. Всю работу она выполняла сама, не имея помощниц, не доверяя ни одного стежка чужим рукам. Она была страстно ревнива ко всему, что касалось её работы.

То были годы сложных дамских фасонов, обильных отделок, мелких воланов, вышивок, складочек, рюшей. Имея помощниц, Полина легко зарабатывала бы в десять раз больше. При её системе всё делать самой – Полина была бедна. К тому же она не только шила: создав туалет, она проявляла к нему прямо-таки материнское отношение: она приходила к моменту, когда он надевался, и сама наряжала – бесплатно – заказчицу. Она мышью сновала по полу со ртом, полным булавок, или же, в углу потемнее, стояла с горячим утюгом наготове. Она внезапно возникала перед дамой, когда та возвращалась с приёма, из театра или с бала, помогала раздеться, сама прятала платье в гардероб. Утром она была снова там, осматривала платье, подшивала, подчищала, разглаживала и помещала в гардероб уже готовым для другого раза. И это делалось бесплатно, бесшумно, молча. Неудивительно, что ею дорожили клиентки и её лист был заполнен фамилиями на очереди.

Полина Смирнова жила одиноко. Её собственный маленький домик стоял на самой средине двора, заросшего акациями и персидской сиренью. Многие кусты и деревья засохли, погибли, но так и оставались скелетами меж живых молодых: уже многие годы Полина не занималась садом. Дом её выглядел очень старым. Его стены были из таких толстых брёвен, каких давно не видать в том крае, и домов таких уже никто больше не строил. Окон было немного, и по размерам они казались чрезвычайно малы, формы квадратной, расположенные высоко, почти под самой крышей. Стоя на земле, невозможно было заглянуть во внутренность дома. В каждом окне было четыре равных квадратных стекла, каких-то особенно древних, толстых, пузырчатых, зеленоватых, цвета болотной воды. Единственная дверь была узка и с необычайно высоким порогом. Весь дом имел сходство с маленькой крепостью, настороже от врагов, и его дверь из необычайно толстой доски напоминала западню, готовую прихлопнуть любопытного посетителя. Очевидно, строение это являлось остатком какой-то забытой давно архитектуры, тех времён, когда на жителей набегали не то казаки, не то поляки, не то татары, и в домах заботились не об удобствах, а о пригодности к защите от внешнего врага.

Полина Смирнова рано потеряла родителей и воспитана была в институте, на половине для сирот. Она была «благородного происхождения» в том смысле, в каком общество признавало «благородными» мелких чиновников, кем и был её покойный отец.

Окончив институт, Полина начала свою карьеру положением гувернантки в захолустном и бедном имении злой-презлой вдовы с тремя тупыми и бесцветными дочерьми. Прошло несколько тяжких, мучительных лет – и вдруг она получила известие, что ей оставлено наследство двоюродной бабушкой, о которой Полина и не слыхала. Объявив спокойно за вечерним чаем о получении наследства и немедленном отъезде и – о высший момент торжества! – полюбовавшись четырьмя позеленевшими от зависти лицами, Полина вступила в новую полосу жизни.

В те юные годы воображение Полины питалось романтикой. О будущем, о любви она думала пламенными стихами Лермонтова. Портрет Байрона носила в медальоне, на груди. Она верила в предчувствия, искала предзнаменований, ловила намёки судьбы. Странный с виду домик, полученный по наследству, поразил ее какою-то своей тайной. Все вещи в доме были и необыкновенно стары, и удивительно странны. Цвели акации, потом сирени – и воздух был полон их ароматами. Портрет старушки, которую Полина не видела живой, смотрел загадочно со стены. В сундуках было несколько огромных платьев из невиданной ныне тафты и парчи, и таких тяжёлых, что их можно было поставить на пол, как мебель, и они стояли, пустые внутри. Для еды были точёные деревянные ложки, и в клетке – мёртвая птица.

Полина была удивлена, очарована, счастлива всем, что она унаследовала. Её не так радовала материальная часть: земля, дом, кирпич, стекло; увлекало её то, что скрывалось за этим, – таинственная, на другие не похожая жизнь. Полина приняла это как предзнаменование о необыкновенной судьбе, ожидающей её самоё в этом доме.

Воображение её – после томительных лет уныния – заиграло, поднялось пламенем. Круглые сироты чаще всего так и вырастают: с повышенным мнением о себе, с негодованием по отношению к людям и со «скрытой мечтой». Полина уверилась, что она – «женщина, рождённая для великих страстей». До сих пор жившая «без событий», исхудавшая от томившей её тоски, она воспрянула духом в этом доме: обстановка для необычного романа была готова. Каждая находка убеждала её в этом: глазированный кувшин с искусственными иммортелями; тщательно сложенная простреленная персидская шаль; пожелтевшее от древности подвенечное платье с фатою, рассыпавшейся в пыль. Всё для неё! Но какая во всём была тайна! Нигде ни одной книги, записки, письма. Атмосфера любви, секрета и молчания!

Полина была счастлива в те первые дни. Она видела себя стоящей на пороге в тот мир, где поэзия, тайна, любовь. Оставалась только «встреча». Она ожидала её страстно. Ей хотелось крикнуть «ему» в даль: «Я – здесь! Спешите! Я ожидаю!»

На доме были долги. Оказалось, он – заложен. Адвокат советовал продать имущество, хотя бы по цене одной только земли. «Это было бы святотатством!» – воскликнула Полина, вспыхнув негодованием, и решила выплачивать долг. Были ещё и налоги. Надо было также жить. «Гнездо любви» постепенно превращалось для неё в финансовую западню. Полина стала шить. Она ходила по домам, не принимая никого у себя, дабы «сохранить атмосферу», так как она всё ещё мечтала о «неизбежной встрече» и о «неизбывной» любви и о счастье. Прошло десять лет, мечты оставались мечтами. Уже не так молодая, Полина начала уставать. Как опадает цветок, поблёкнув, роняя один лепесток за другим, так блёкли, так опадали надежды Полины на любовь, на восторги, на счастье. Она не была красива, не была даже приятна. Она не могла считаться и просто выгодной невестой. Никто не спешил «встретить» её и полюбить.

А дом – на её глазах – постепенно менялся, обнажая своё истинное, дотоле скрытое лицо: он начинал походить на тюрьму. Молчаливый, тёмный и крепкий, построенный с мыслью о врагах, с одной только дверью, он напоминал ей теперь камеру одиночного заключения. «Где были глаза? Как я не видела этого раньше?» Акации и сирени умирали в саду по неизвестной причине. В садах соседей ничто не умирало, а сад Полины казался кладбищем растений. И дом становился всё уже, всё ниже, плотнее, душнее – не превращался ли он в склеп или гроб? В Полине же, оставившей мечты о романе, развивалась странная страсть: ревнивая преданность своему житью.

Живя одиноко, иногда даже нуждаясь, Полина по временам имела платных жилиц. Но и здесь она проявляла особую разборчивость, всему предпочитая своё озлобленное одиночество. В городе её считали старою девою с самой безупречной репутацией. Никто, нигде, никогда не видел её в обществе мужчины.

Наружность её изменилась, приняв окончательную форму, то есть установившись раз навсегда. Полина выглядела очень невзрачной: небольшая, щуплая, бесцветная, с выражением усердия на лице. Говорила она задыхаясь, отрывисто, тихо и мало, но была безупречно, даже как-то рабски вежлива. Она появлялась в доме заказчиц бесшумно, словно вкрадываясь, выбирала для себя самый тёмный угол. Её присутствие замечалось не зрением, скорее слухом: шуршала выкройка, шелестел материал, звякали ножницы. «Ах, Полина, вы уже здесь?» Работая, она сливалась с фоном, растворялась в обоях, исчезала за швейной машиной. Если двигалась, то бесшумно, как мышь, не то гонясь за чем-то, не то спасаясь от чего-то, но никогда не медля на ходу. И вместе с тем движения её никогда не были неловки или неуклюжи – тут она имела грацию змеи или мыши: она не шла, не бежала, она плыла или катилась по полу, словно не ноги, а система колёсиков скрывалась под её всегда длинной и всегда чёрной, всегда. широкой юбкой. Казалось, тёмное облачко было прикреплено к ней, и она, по желанию, могла скрываться туда или возникать оттуда.

Странной была также и её манера преувеличенно и униженно благодарить при каждом получении денег, хотя плата, в общем, не представляла и половины того, что стоило затраченное время и труд. Несомненно, Полина превратилась в «загадочную личность».

Казалось, подобный феномен должен бы привлекать внимание любителей наблюдать человеческую натуру. Однако же Полина не удостоилась такого внимания. «Загадочная женщина» считалась интересной, если она при этом была ещё богата, или красива, или знаменита. Лишённая этих качеств, Полина не возбуждала ничьего любопытства.

Но, конечно, должна же была существовать и другая сторона её жизни, какая-то причина к этой, всё возрастающей в ней приниженности, к её необыкновенно развитой технике быть невидимой и неслышной, к её почти самоотверженному труду для богатых дам. Где-то был же центр опоры и тяжести всего механизма, какой-то моральный повод для приниженных поклонов её и всего поведения.

Первым и наиболее подходящим объяснением могла бы быть религиозность: отсюда безропотность, христианское смирение, служение ближнему своим трудом. Но Полина не имела никакого отношения к религии. Если она когда и входила в церковь, то единственно в качестве портнихи: расправить фату и шлейф невесте, накинуть шаль куме, подержать одеяльце младенца, опускаемого в купель, завернуть дрожащие плечи вдовы в меховой горжет. При этом никто никогда не замечал, чтоб она молилась или хотя бы перекрестилась.

Впрочем, никто и не пытался объяснить Полину, её просто эксплуатировали. С годами всё меньше обращая на неё внимания, клиентки постепенно забыли, что Полина, почти равная по рождению, была, уж конечно, равна по образованию, что она понимала всё, что – как секрет – при ней говорилось по-французски и по-немецки, и наблюдала, видела и понимала, возможно, и многое другое, что при ней, не стесняясь или не замечая её присутствия, говорилось и обсуждалось.

Головины выписывали свои одежды из столиц, и Полина приглашалась к ним только два раза в год: перед детским балом на Рождество и для приготовления маскарадных костюмов для бала на Масленицу. Таким образом и Варвара знала Полину. Хотя они и не обменялись ни одним словом, у Варвары осталось ни с чем не соразмерное неприязненное чувство к портнихе. Это было то неясное чувство отвращения, какое многие – и беспричинно – испытывают по отношению к паукам и змеям, безмолвным пожирателям жизней.

Глава XVII

В большую перемену Варвара была вызвана в кабинет начальницы гимназии. Полина находилась там уже около пятнадцати минут, и ей было объявлено, что от неё требовалось. Она, конечно, не возражала, но смиренно благодарила за оказанное ей доверие.

Варвару официально представили Полине. Затем Варваре было приказано по окончании учебного дня и её частных уроков направиться уже на новую квартиру, в дом Полины Смирновой. Перевозкой Варварина имущества было приказано заняться школьному сторожу, а заботой о сохранении её недвижимого имущества – священнику и учителю законоведения.

С тяжёлым сердцем покорилась Варвара решению начальницы гимназии. Подходя к дому Полины, она всё замедляла и замедляла шаги. У калитки она постояла несколько секунд в нерешительности. Наружность дома среди мёртвого сада её поразила. У тяжёлой двери с высоким порогом кто-то словно прошептал ей: «Не ходи!» Она помнила, что не притронулась ещё к ручке двери, как дверь открылась сама, и чей-то звонкий, весёлый голос крикнул ей изнутри:

– Варвара Бублик?! Милости просим! Шагайте прямо сюда!

То не могла быть, конечно, Полина. Перед Варварой стояла совершенно незнакомая ей женщина. Одета она была в безобразно широкий выцветший бумазейный капот, и на ногах у ней были тоже огромные – видно, не свои – косматые меховые домашние туфли. На носу, сдвинутые очень низко, всё же как-то держались очки, а пышные, прекрасные светлые волосы были собраны на макушке в большой и неряшливый узел. При её быстрых движениях то одна, то другая маленькая шпилька летела в сторону.

Фоном для женщины была полутёмная кухня. Несколько маленьких горшочков с карликовыми кактусами затемняли и так уже недостаточный источник света. На столе шипел самовар, и изо всех его отверстий струйками вверх поднимался пар. Посреди стола лежал огромный кухонный нож и толстая, без переплёта, книга. Нож, очевидно, служил для разрезывания страниц.

Варвара остановилась в изумлении.

– Так вот она какова, Варвара Бублик! – смеясь, говорила дама. – Гимназия посылает тебя сюда! Парадокс. Но что ж, ты попадаешь именно туда, куда тебе нужно.

Варвара молчала, не зная, что сказать, так как не понимала настоящего смысла этих слов. Опустив глаза, она заметила книгу, машинально прочла: «Dаs Карital», но это заглавие ничего ей не говорило.

– Дай мне хорошенько посмотреть на тебя! – сказала дама, сняв очки, – и они встретились глазами. Этим взглядом дама взяла её в плен.

Глаза, встретившие Варвару, были ясные, весёлые, голубые. Они полны были сияния. В ответ Варвара улыбнулась широкою детской улыбкой, через всё лицо, от уха до уха, – и вся тяжесть отлегла от её сердца.

Дама мигнула ей одним глазом и сказала:

– В гимназии тебя, конечно, научили, что персоны хорошего общества вступают в разговор только в том случае, если они были взаимно формально представлены. Отложим пока церемонию за неимением необходимого для неё третьего лица. Я – жиличка в этом доме, то есть тоже квартирантка Полины. Она забегала сюда сообщить о твоём прибытии. Поторопимся насладиться её отсутствием, ибо всякое отсутствие Полины есть благо для души человека. В чуланчике, за этой дверью, ты найдёшь умывальник и всё то, что девочке нужно после уроков. Туда! – она помахала красивой рукой, озарённой светлыми веснушками. – В чуланчик! Я же тем временем приготовлю нам кушать.

Через несколько минут они сидели за столом. Стол был странен, казался вырубленным из одного куска дерева вместе с полом. Поверхность его была так темна и зазубрена, словно время грызло её по ночам. Не было ни салфеток, ни скатерти.

– Вкусно едят только бедняки! – воскликнула дама. – Какая благодать: чай, хлеб, огурцы и селёдка! А в детстве, помню, меня умоляли и мать и гувернантка, чтоб я откусила от куриной котлетки. Мне щедро платили за каждый проглоченный кусок.

Коврига хлеба лежала около, и дама, по мере надобности, отрезала от неё ломти. Вся обеденная утварь выглядела так древне и странно, словно её добыли при раскопке курганов.

– Опыт доказывает, что пища необходима для жизни. Желудок и пища – вот два фактора, единственно могущие продолжить жизнь. Итак, начинаем!

Что было в ней, в этой женщине? Что так привлекло и очаровало Варвару? Вся восторженное внимание, она следила за каждым движением её и за каждым словом. Впервые с ней говорили как с равной, человек с человеком. Возраст, воспитание, общественное положение – всё, что разделяет людей, как будто бы больше не существовало. Весёлый и беспечный тон в разговоре с нею был тоже новостью для Варвары.

– Ну-с, а подкрепившись, чай будем пить долго. Жаль, нет варенья, но есть пастила. Теперь начнём настоящий разговор. Сообщу, что тебе надо знать обо мне. Здесь, в нашем квартале, немногие, кто видел меня, знают под кличкой «хромая гувернантка», потому что я хромаю, когда выхожу из дома. В этих туфлях я отдыхаю, но выходные ботинки я так устроила, чтоб непременно хромать. Вне дома я плохо вижу и могу двигаться только в тёмно-зелёных очках. Впрочем, я очень редко выхожу из дома. Я, собственно, ищу место и публикую об этом в местной газете, затем, сидя в этой кухне, ожидаю предложений, письменных исключительно. Если они случаются – немедленно отвечаю отказом, так как условия мне не подходят. В этом городе я ненадолго. Уехав, я не оставлю адреса. Понятно?

– Нет, – чистосердечно призналась Варвара.

– Цыплёнок! – воскликнула дама. – Что ж, назовём тогда вещи своими именами. Я – то, что жандармское отделение клеймит словами «политический преступник» и кого оно всегда хочет поймать.

– Но вы в опасности! – вскричала Варвара. – Вас могут схватить и посадить в тюрьму!

– У местной полиции есть одно приятное качество: её можно подкупить. Запомни, и в будущем не имей колебаний! Дай! Но только старайся дать поменьше, по двум причинам: во-первых, у них есть жалованье, во-вторых, для блага преступников взятки должно держать на низком уровне.

– Но что такое вы сделали? Вы совершили преступление?

– Ещё рано мне делиться с тобою этим. Скажу только – сделано было прекрасно, и я была награждена десятью годами каторги в Сибири.

Варвара похолодела.

– Вы десять лет работали на каторге?!

– Работала? Нисколько. Теперь там никто из политических не работает. Это давно брошено. Достаточно того, что остаётся ещё жизнь в Сибири.

– Но Полина!.. – вскрикнула Варвара. – Она плохой человек. Она может узнать о вас. Она донесёт!

– Не донесёт. Полина – с революционерами.

– Полина! – И Варвара не верила своим ушам. – А я думала, что революционеры все смелые и гордые люди. Сразу видно, что Полина – плохой человек.

– Для революции нет плохих и хороших, есть только полезные, нужные, и бесполезные, ненужные. Полина нужна уже тем, что у ней можно жить. Разборчивость начинается у нас там, где идёт дело о действительном приёме в партию, тут мы строги, допускаем только людей определённого типа. Но нам нужны и массы, среди них особенно те, в ком рвётся наружу инстинкт разрушения, так как прежде устройства новой жизни понадобится предварительная работа разрушения и очистки. Для этого мы собираем людей недовольных, оскорблённых, просто озлобленных – всех – под красное знамя бунта. Отсюда – с нами Полина. Но не думай, Варвара, как, конечно, думает сама Полина, что ей будет место в строительстве новой жизни. Для Полины не будет места. Она будет выброшена. Строить будут люди со здравым отношением к жизни. Строить будет партия. А теперь – помни. Всё, что слышала, держи в секрете. При Полине мы с тобою не будем почти разговаривать: у каждой отдельная комнатка. Но фактически, Варвара, ты с сегодняшнего дня становишься моей ученицей. Сегодня – знаменитый день твоей жизни: ты начинаешь своё политическое образование. Жизнь коротка, и я пробуду здесь недолго. Уберём со стола, дверь на ключ, чтоб не поймала нас невзначай Полина, – и начнём первый урок.

– Но как мне называть вас? Как ваше имя?

– На эти три месяца я – Берта Натансон. Называй меня просто Бертой, когда мы одни, и мадам Натансон – при Полине. Мой теперешний паспорт – подделка, конечно, – был сочинён каким-то вдохновенным простофилей. Сунули мне этот паспорт в последний момент, впопыхах. И вот читаю: Берта Натансон, француженка, родилась в городе Минске, вероисповедания римско-католического, пятьдесят девять лет, хромая, зрение слабое, не замужем, профессия – гувернантка и повивальная бабка. Что это может значить? Для полиции ясно: еврейка, которая прячется. Такой паспорт – лучшая рекомендация под следствие и в тюрьму. Но, к счастью, у пристава дочь выходит замуж – расходы. Поговорили с глазу на глаз. Видит, я не еврейка и не повивальная бабка. За небольшую, впрочем, сумму была прописана с тем – поверишь ли, – что дала ему ч е с т н о е с л о в о ничем себя не проявить и в срок уехать. К отъезду будет готов другой паспорт.

– Тоже поддельный?

– Тоже поддельный. Но начнём урок.

Странно, что ни с той, ни с другой стороны не было ни вопроса, ни сомнения в том, что Варвара согласна, желает учиться у Берты и первый урок должен быть дан немедленно.

– Первый принцип, – начала Берта, – д у м а й. Не бойся мысли, думай честно и прямолинейно. Забудь, что тебе в н у ш и л и, и думай независимо, от себя. Думай трезво, исключай мечты и чувства, дай разуму свободно подходить к заключениям. Откажись от влечений, симпатий и антипатий и следуй за разумом.

Научный материализм – вот наша философия. От научного материализма, надеюсь, я приведу тебя к коммунизму. Но не иди слепо, это – твоя жизнь, храбро и трезво разбирайся во всём.

Так Варвара была обручена с революцией.

Глава XVIII

В Берте Варвара нашла всё, чего ей недоставало в жизни: друга, учителя, пророка. Она нашла человека. С Бертой в ней подымалось то же самое чувство, что когда-то с Сергеем: ей хотелось говорить, и говорить только правду, и говорить о себе.

Ежедневно, по возвращении с уроков и до прихода Полины, появлявшейся всегда очень поздно, Варвара занималась с Бертой. Снабжаемая книгами, идеями, фактами, цифрами, аргументами, вопросами и ответами, Варвара переплавлялась в форму бойца-революционера. Все, что прежде было выучено ею в гимназии, теперь подверглось пересмотру и переоценке. Особенно пострадала её школьная история. Из-за героических подвигов, громких имён, величия империй и славы выступал простой человек – та же вдова Бублик, – с его жизнью, полной труда, лишений, страданий, и на нём, неизвестном, безымянном, неназванном, именно и покоилось это величие. Это он строил города, засевал поля, сражался, а потом исчезал бесследно.

Не быв никогда особо религиозной, Варвара всё же задумалась и над вопросом о Боге: существует ли Бог?

– В том виде, как о Нём тебя учат в гимназии, – сказала Берта, – Его нет и никогда не было, потому что такой Он не мог бы быть Богом. Возможно, Он существует, но в высшей, ещё не понятой человеком, абстрактной форме. Его существование или Его отсутствие ничего не изменяет в задачах человечества. Этот вопрос может быть покамест отложен в сторону. Пусть сначала человек устроит для всех справедливую, честную жизнь, подымется морально, тогда, возможно, он будет способен подняться и до высших истин. Представь: идёт человек в церковь к обедне и видит – кто-то тонет. Он, если в нём есть совесть, должен кинуться и спасти тонущего брата, на то время отложив заботу о церкви. Это и делаем мы, так как «человечество тонет».

Но как вздрогнула Варвара, услыхав впервые, что революционный борец должен победить в себе жалость. Она соглашалась: должно уничтожить в себе сентиментальность, мечтательность, трусость, надо в жертву принести личную жизнь, интересы, само счастье – но жалость? жалость?! Не является ли этот «трезвый человеческий разум» слишком жестоким судьёй?

– Жалость? – говорила Берта. – Послушай такую историю. У одного мясника был бульдог. Согласно традиции, собаке надо было отрубить хвост. Мясник жалел бульдога и не отрубил сразу: он каждый день отсекал тоненький ломтик. Операция эта заняла около года. Бульдог издох прежде, чем она была совершенно закончена. Понятно? Все «мягкие» средства, все «благородные человеческие порывы» – религия, искусства, философия, гуманизм – уже испробованы на бульдоге. Надо спешить закончить операцию, пока бульдог ещё жив. Революционный удар это сделает. И человек устроит лучшую, честную, справедливую жизнь. О средствах не надо думать. Их не надо считать. Ты отдаёшь свою жизнь бесплатно – в этом твоё моральное право на жизнь врага.

– Но возможно, революция не нужна. Меня никто не просит…

– В гимназии тебя не просят, в «Усладе» тебя не просят. Пойди в слободку: там тебя попросят!

– Вы знаете «Усладу»?

– Я родилась в этом городе. Я училась в твоей гимназии, у твоей начальницы. Бедняжка, она и не предполагает, какой вред она сама наносит любимому ею правительству: она воспитала полдюжины выдающихся русских революционеров, и – представь! – все из «высшего класса» общества!

– Но всё же, всё же… как же без жалости?

– Моя мать, – сказала Варвара, – была простой, неграмотной женщиной. Её никогда не учили. Она была самой бедной в городе прачкой, но какое было в ней высокое понимание добра! Она всегда жалела…

– Ну, и погибла, не правда ли? И все такие добрые матери погибнут постепенно, и иссякнет источник добра. Жалеть – жалела, но помочь ведь ничем никому не могла, ей в том не было дано возможностей. И сама погибла, и дети её перемёрли – сколько вас бьио? пять, шесть? И тебя чуть не съели Камковы. Вот и не осталось на земле «добрых Бубликов». Нет, Варвара, революцию невозможно завершить в белых перчатках! Жаль? Молчи. Сострадаешь? Молчи. Делай быстро – скорее закончится.

– Так это скоро – революция? – задыхаясь, спросила Варвара.

– Увидишь её своими глазами.

И она дала Варваре новый «учебник» – «Катехизис революционера» Нечаева.

– Эту книгу ты должна знать наизусть.

Варвара читала благоговейно, запоминая на всю жизнь:

«Революционер не знает жалости к другим и не ожидает ни от кого жалости к себе».

Она изучила эту книгу, как монахиня изучает Писание, готовясь к пострижению. На весах лежала вся её жизнь. Душа её, отрезвев, отбросила всё ещё смутные мечты о любви, о личном счастье, облеклась в мрачные одежды – в принципы Нечаева, ибо Нечаев сказал:

«Революционер не имеет ни личных интересов, ни карьеры, ни личных чувств, он не имеет даже имени».

И это был только первый параграф. А второй гласил:

«Он должен разорвать все связи с существующим общественным строем, с его условностями, традициями и всем, тому подобным».

И эта маленькая книжка, напечатанная где-то за границей, в подпольной типографии, стала той единственной собственностью Варвары, той её единственной вещью, которую она берегла для себя всю свою жизнь.

Глава XIX

Однажды вечером, в воскресенье, когда начали спускаться сумерки, Берта сказала Варваре:

– Сейчас мы пойдём на политическое собрание. Тайное, конечно. Ты наблюдай и молчи.

Был ветреный вечер начала осени. Варвара дрожала от волнения и от холода. Они шли молча, стараясь не привлекать ничьего внимания! Берта, в своём настоящем виде, не хромая, без очков, казалась Варваре новым человеком.

Был праздник, и пешеходы более, чем обычно, наполняли тротуары. Берта шла впереди, а Варвара – по её указанию – шла на несколько шагов за нею, чуть в стороне, не теряя её из вида, но в то же время как бы идя своим путём, не за Бертой.

Варвара догадывалась, о чём будут говорить на собрании. Город был взволнован недавним происшествием в местной тюрьме: жандармы избили трёх политических заключенных; среди них была одна женщина – студентка. Телесное наказание запрещалось законом. Город был взволнован и возмущён. Жандармов осуждала вся интеллигенция, без различия партий. Варвару удивило отношение Берты к этому факту. Она ожидала от неё негодования, а Берта сказала просто:

– Ого! То ли ещё случается в тюрьмах!

Варвара не знала, где будет собрание и куда они идут. Велико же было её изумление, когда Берта остановилась у дома доктора гимназии, в том месте, где когда-то она, Варвара, стояла с умирающим воробьём в руках. Берта сделала ей знак рукою: здесь! И они вошли.

Собрание проходило под видом празднования дня рождения хозяйки. М-ль Хиля, уже утратившая очарование прежней молодости, была нарядна и оживленна. Угощая чаем и тортом, она беспрестанно двигалась, неумолчно говорила о событии в тюрьме, и с таким возмущением, что то и дело откалывалась огромная бутоньерка на её груди, и она просила то одного, то другого из гостей пристегнуть её покрепче.

Появление Берты произвело заметное впечатление. Видно было, что именно её и ожидали. Но, к изумлению Варвары, Берта изменилась, став неузнаваемой. Она шумно здоровалась со всеми: «Товарищ, руку!» – много говорила, употребляя выражения вроде «по-бедняцки», «по-простецки», и многословно, горячо негодовала по поводу события в тюрьме.

У входной двери – по очереди – дежурили двое из гостей, контролируя приходящих. Все, кроме Варвары, очевидно, знали друг друга, и это, казалось, для них было не первое собрание. Варвара же знала немногих, и то по фамилиям только, но именно присутствие этих лиц вызывало в ней враждебное недоумение. М-ль Хиля, златовласый дьякон Анатолий, любитель западной культуры, Свинопасов, учитель древних классических языков и чистописания, знавший, что «всё проходит», парикмахер Оливко со своей замечательной булавкой в галстуке. Зачем они здесь? В «Катехизисе» Нечаева им не было места. Возможно ли допустить, чтоб эти люди решали чьи-либо судьбы? Тогда почему же нет Полины? До какой, значит, степени Берта не доверяла ей! И так удивительно было видеть Берту, поздравлявшую хозяйку с днём рождения, называя её «светлою личностью этого тёмного города».

Притихшая и даже как-то осунувшаяся, Варвара присела в самом тёмном уголку. Соседом её оказался молодой еврей Моисей Круглик, имевший в городе бесспорную репутацию гения. Её поразил его крайне рассеянный вид. Он, видимо, думал о чём-то своём и, казалось, не отдавал себе отчёта, где он находится и что происходит вокруг. Вынув записную книжку, он углубился в какие-то вычисления. Бросив любопытный взгляд, Варвара увидела, что это была математика, но в таком виде, в каком она ей ещё не встречалась. Привлечённая ею, она подвинулась ближе и, вытянув шею, следила за записью в книжке, но – увы! – напрасно. Она видела непостижимое. Вздохнув, она отодвинулась и стала вслушиваться в то, что говорилось на собрании.

Ораторы сменяли друг друга. Каждому отводилось десять минут. Речи были однообразны: «Товарищи, позор» и т. д. Их ложный пафос возмущал Варвару: каждый оратор любовался собою и своим негодованием по поводу события в тюрьме – и только. И они говорили с искусственным дрожанием в голосе, даже со слезой: «о, доколе? доколе?» – но все награждались шумными аплодисментами и восклицаниями: «Правильно, товарищ! правильно!» И у Берты тоже дрожал голос, и были слёзы, и она аплодировала. Фамилии жандармов – Кузьмин и Гденко – произносились со скрежетанием зубов, и Берта тоже скрежетала.

Митинг закончился ничем, то есть не было ни предложено, ни вынесено никаких решений, не предполагалось никакого действия. Доклад о «политических актах» сводился к тому, что прокламации были разбросаны во дворе (через заборы) электрической станции и во дворе городского училища. И с изумлением Варвара узнала, что последний подвиг был совершён мальчиком Камковым, сыном Фомы.

Митинг закончился под весёлые восклицания и общее довольство собой. Началась неофициальная часть: празднование дня рождения хозяйки.

Моисей Круглик, глубоко погружённый в свои расчёты, тоже наконец пришёл к какому-то заключению. Закрыв книжку, он ещё пососал немного свой карандаш, а затем и его положил в карман. Худое бледное лицо задвигалось мускулами, и Моисей тихо произнёс: «Да?» Рассеянно он взял руку Варвары и, сжимая её, произнес: «Нет?»

Варвара быстрым движением выдернула руку.

– Простите, это, кажется, ваша рука? – произнёс Моисей Круглик, придя в себя и смутившись, но тут же, забывая о Варваре и её руке и возвращаясь к своей проблеме, он произнёс, ни к кому не обращаясь:

– Возможно, я нашёл подход к решению этой проблемы! – Подумав, он ещё раз сказал то же самое и, встав, пошёл по комнате, ища, где же выход.

Внимание Берты обратилось на Варвару.

– Она посвящена делу революции, – объявила Берта и просила присутствующих считать её «своей».

Ещё слишком молодая, чтоб заслужить принятие в партию, Варвара была «включена в цепь» как одно из звеньев, по которым, «подобно электрическому току», долженствовала протекать «активность». Ей дана была кличка «Марго». Звеном предшествовавшим являлся учитель Свинопасов, здесь известный под кличкой «Коперник», за нею же следовал Моисей Круглик, или Жаворонок. Других звеньев цепи Варваре пока не должно было знать. «Работа» её состояла в том, чтоб, получив устную или письменную информацию от Коперника, она секретно спешила передать её Жаворонку.

Варваре поаплодировали, и хозяйка воскликнула:

– Ну, товарищи, начнёмте ж, наконец, праздник! Ужин в столовой, а здесь танцы!

Берта шепнула Варваре:

– Идём!

Они незаметно вышли. Контроля у выхода не было. Берта внимательно оглянулась по сторонам.

– Молчи! – прошептала она Варваре и, взяв её за руку, провела через другую входную дверь, налево. За нею было нечто вроде большой нежилой комнаты или чулана. Пройдя через неё, они очутились перед застеклённой дверью во двор. Грязные, тусклые окна были заклеены местами разорванной газетной бумагой. Они вышли во двор, где на ветру гудело несколько больших, почти голых деревьев. Было странно находиться здесь после шума, оживления и света в доме. Зубы Варвары стучали, она не понимала, что происходит. Берта всё крепче сжимала её руку. Они стояли около маленькой двери. Вошли в узкий коридор, совершенно тёмный. Берта вынула ключ и, пропустив Варвару, снова заперла дверь.

– Прямо, наверх, – шепнула Берта.

Лестница вела, очевидно, на чердак и была так узка, что, поднимаясь по ней, они касались противоположных стен локтями. И хотя не слышно было никаких звуков, чувствовалось, что где-то в таинственной глубине дома шла приглушённая жизнь: их ждали. Наконец Берта остановилась.

– Здесь, – сказала она и постучала кулаком в стену – и перед ними открылась дверь.

Чердак представлял собою – неожиданно – большую чистую комнату. Всё в ней было, однако, странно. Стены, вместо обоев, были плотно забиты досками, и войлок закрывал отверстие, где могло быть окно, но в самой крыше было отверстие-форточка, очевидно, для доступа воздуха. Лампа под зелёным круглым абажуром стояла на большом столе. Чайник кипел на спиртовке. На тарелках, около лампы, был нарезанный белый хлеб, колбаса и бледно-жёлтые кружочки лимона. Снизу долетали приглушённые стенами звуки музыки: там танцевали краковяк.

Трое мужчин и одна женщина поднялись из-за стола, приветствуя Берту. Они называли её «товарищ Надежда Сергеевна» и, видимо, были рады её видеть.

– Это Варвара, – сказала она, представляя Варвару, – она же – «звено Марго», а это, – Берта сделала жест в сторону незнакомых, – это исполнительный комитет партии.

Варвара вздрогнула при этих словах: она уже знала, что стояло за этим названием. Лицо её вспыхнуло румянцем, и сердце забилось: это было «святая святых» революции, а она, Варвара, была допущена видеть.

Конечно, не одна Варвара вспыхнула бы изумлением при этих словах, при этой сцене и перед этой группой людей. Это они руководили делом революции. Там, внизу, танцевал краковяк «сырой материал», здесь были воля и мозги революции. Варвара вмиг поняла поведение Берты внизу, и лицо её просветлело, смутное беспокойное сомнение улетучилось, вера была восстановлена.

– Ещё нет?.. – спросила Берта, не договаривая – чего.

– Ожидаем… с минуты на минуту, – ответили ей.

Началось чаепитие и разговор. Словно о делах обычного, текущего дня, говорили о будущем России, Европы и затем земель и народов всего мира.

Варвара ещё никогда не слыхала разговоров в таком масштабе. Всё казалось ей чудесным, сказочным. Город праздновал или спал, принимая завтрашний день как должное, в той же форме, как вчерашний. А здесь, на чердаке старого дома, уже решены судьбы этого «завтрашнего дня». Революция была делом бесповоротным и скорым, процесс начавшийся, который уже никто и ничто не остановит. Пять человек, в спокойной и сдержанной деловой речи, обсуждали будущие правительства, принципы будущей экономики, отношения между народами. Для Варвары, не искушённой тонкостями логики, человеческих схем и политических концепций, это был час откровений. Час, которого уже не забыть. Душа её, вспыхнув, тоже смотрела на два столетия вперёд, вдаль, в мир грядущего равенства и всеобщего счастья. Падали стены, исчезали препятствия – и жизнь расширялась, расцветала, для всех одинаково обильная и одинаково щедрая. Варвара включалась в отряд работников, кто, найдя подводные тайные течения, направил силы к изменению курса реки.

Разговор этот вёлся не в тоне восклицаний, предложений, догадок и проектов, нет. Это было похоже на спокойное обсуждение уже всем известных фактов. От этого проще, ближе, вернее казалось всё то, во что, собственно, почти невозможно было бы поверить в этом городе, в этот день, в этот час.

И всё же сердце Варвары сжималось, когда она поняла, что и «Услада», где сегодня давался бал, её хозяева и её гости, и Мила, сегодня в костюме маркизы, – все были обречены на гибель, спокойно и бесповоротно.

Послышались шаги за стеной: кто-то взбирался по лестнице. Все стали прислушиваться. В дверь два раза постучали. В комнату вошла молодая женщина. Все поднялись ей навстречу.

– Завтра, – сказала она, и это одно слово произвело на всех сильное и сложное впечатление. Но все молчали.

– Ну-с, Варвара, – обратилась к ней Берта, – теперь ты можешь отправляться домой. Я провожу тебя к выходу.

На тёмной лестнице Варвара спросила шёпотом:

– Но докторша Хиля знает, что у ней в доме?..

– Знает, – перебила её Берта, – конечно, знает.

– А если донесёт?

– Не посмеет. Она знает и то, что за донос убивают.

Утром Варвара не видела Берты: очевидно, та не вернулась домой. И каково же было удивление, можно сказать, потрясение Варвары, когда, возвращаясь из гимназии, она услыхала: «Экстра! Экстренный выпуск!»

Купив газету, она прочла, что жандармы Гденко и Кузьмин были застрелены в ресторане, где они завтракали. Убийцы схвачены.

А на следующий день в газете появился портрет той молодой женщины, что пришла на чердак со словом «завтра», и под снимком была надпись: «убийца».

Берты всё не было. Когда Варвара обратилась с вопросом к Полине, та, глядя в сторону, ответила, что m-llе Натансон нашла наконец должность гувернантки и уехала куда-то к Каспийскому морю.

Варвара больше не задавала вопросов. Первым её чувством была обида, что Берта так оставила её – без слова на прощанье. Но она знала уже наизусть свой катехизис. Революционер не имеет ни личных чувств, ни привязанностей. «Неужели мы расстались уже навсегда? Неужели я её больше никогда не увижу?» Но затем она поняла, что в ней говорило «личное чувство». Она покорилась приказу катехизиса, своей судьбе – и подавила его.

Это был последний урок, преподанный Бертой Варваре.

Глава XX

С душевным трепетом начала Варвара свою «активность» звена в цепи.

Учитель древних языков и чистописания – теперь для неё Коперник – был явно бесплодным растением в садах революции. Он пил, хоть и не помногу, но ежедневно, возвратясь из гимназии, и Варвара, «конспиративно забегая» за возможными поручениями, неизменно находила его за бутылкой дешёвого кавказского вина. Он говорил ей:

– Красное вино подогревает любовь к человечеству. Особенно кагор. Настоящий революционер должен пить.

Он беседовал немного с Варварой. В одно слово с Нечаевым, любя человечество, он предостерегал Варвару против любви к отдельным его представителям. Человечество же – в его словах – было лишь «идеей», туманным образом. Он просил передать Жаворонку-Круглику «моё почтение» и давал понять, что разговор окончен. Недоумевая, Варвара «конспиративно бежала» с передачей, надеясь, веря, что «моё почтение» – код и совсем иное значение имеют в революции эти слова.

Моисей же Круглик был замечателен.

Единственный сын, он являлся гордостью и отчаянием своих родителей. «Вы встречали что-нибудь подобное?» – восклицал отец.

В четырнадцать лет Моисей Круглик оставил гимназию, объявив, что самый базис математики, как её ему преподают, ложен, что необходимо также пересмотреть и первичные основания и определения физики, что законы механики, собственно, лишь описывают, но не вскрывают сущности явлений, и человек пользуется ими, как дикарь, хвастливо, но слепо, что грамматика – это узаконенная безграмотность, узаконенная часто невеждой, и её правила не оправдываются условиями развития языка. Короче, мир стоит перед кризисом устарелых понятий и эрой нового восприятия явлений природы, и он, Моисей Круглик, выходит из гимназии, дабы приветствовать новую эру на пороге, дабы встретить её подготовленным, посвятив свою жизнь работе свободной научной мысли.

Узнав об его уходе, учителя гимназии вздохнули с облегчением.

Отец Круглика, владелец парфюмерного магазина, три дня бушевал от возмущения.

– Тебе нужен аттестат зрелости! Тебе нужно «право жительства» в столице, тогда только ты – человек, ты делаешь карьеру и зарабатываешь…

Сын с удивлённой жалостью смотрел на отца, мигая близорукими глазами.

– Но папа! Такой аттестат я могу сам выдать себе! Но разрешать «право жительства» – это же фикция: он выдаётся природой, человек имеет его! Но карьера – это же для глупцов. И мне не надо денег.

– Вы слышите это: е м у н е н а д о д е н е г?! – задыхался отец. Он отказался субсидировать «пересмотр наук». – Вы понимаете: он один за всех хочет перестраивать! и бесплатно!

Мать плакала, то умоляя отца, то целуя сына:

– Так успокойтесь оба… ничего же ещё не случилось. Ну пусть он пока пересматривает… Это же не навсегда. Закончит и отдохнёт. Он же такой бледный. Он такой слабый. Он ничего не кушает…

Она верила в сына, в его единственный, неповторимый гений. Верила с момента его рождения. Ей сердце тогда подсказало: вот самый умный ребёнок на свете.

– Ты знаешь, на какую сумму надо продать парфюмерии, чтобы получить десять рублей чистой прибыли? – почти рыдал отец. – Нет, ты не знаешь, и ты знать не хочешь. А ты знаешь, как надо продавать? Ты умеешь распахнуть дверь с поклоном, сказать комплимент покупательнице, хвалить тот товар, который даёт больше прибыли? Нет, ты узнал, что где-то кто-то ошибся в физике, – и тебе надо его поправить. Зачем? Тебя это касается? Услышь и пойми неучёного отца: мир не зависит ни от какой физики, ни от математики. Он сам по себе. И пусть человек себе ошибается – это мира не меняет. Оставь его как есть. Умные люди давно это поняли. Крутится твоя планета или стоит, за кем-то крутится или сама за собой – что тебе? Ты смотри, чтобы цел и на месте был товар в лавке. Работай, заработай и отдохни: вот вся международная мудрость.

Без субсидий и издержек возможна была лишь отвлечённая, чисто абстрактная умственная работа. Моисей Круглик решил пересмотреть математику.

Когда-то, в отрочестве, он был оживлён и разговорчив. Он спешил делиться своими мыслями. Он искал тех, кто бы понял его и кому было бы интересно. Не найдя, он постепенно погружался в молчание. Слух о необыкновенно умном мальчике распространился по городу. Покупатели просили иногда позвать мальчика, чтоб поговорить с ним. Ему давали перемножить устно трёхзначные числа, извлекать корни – и он всегда отвечал быстро и правильно, без единой ошибки. Папа за прилавком – довольный – потирал руки. В щели приоткрытой двери, ведущей в квартиру, виднелась мама: слёзы счастья стояли в её глазах.

Но с возрастом Моисей ушёл глубже в свои научные мысли, и рядовой покупатель уже не мог за ним следить. Интерес широкой публики к его речам исчез. Пошли слухи, что он просто не совсем нормальный, заговаривается, сам не понимая, что говорит. Над' ним смеялись. О его глупости сочиняли анекдоты.

Но в заграничных журналах были напечатаны две-три его научные статьи – и с тех пор Моисей Круглик приобрёл имя в очень узком кругу учёных специалистов.

– Ха! Но ведь он не получил гонорара! – кричал отец, отказываясь радоваться.

Но и для отца случались приятные минуты. Не раз путешественник, обычно иностранец, ходил по городу, разыскивая магазин Круглика. Он почтительно здоровался с Моисеем и, уведённый в столовую, час-другой вёл разговор с ним, непонятный никому в доме. Молча, задыхаясь от счастья, мать угощала их чаем. Чаще всего они забывали о чае. Гость уходил.

– Ну, и что же? – кричал не желающий сдаваться отец. – Он ведь не оставил денег за визит? Он ничего не купил в магазине? Где же польза?

Когда Кругликов посетил японский профессор, мать три дня плакала от радости: её сына знали уже в Японии! Это же так далеко!

Отец ворчал:

– Он мог бы купить что-нибудь, хоть из любопытства… У японцев плохая, хотя и дешёвая парфюмерия.

В двадцать два года юный математик погрузился в полное молчание. Он перестал писать для публикации. Он уже не читал и писем, приходивших на его адрес, не отвечал на них. Он был слишком занят. Он весь ушёл в свою работу. Он понял: человечество, основав свои взаимоотношения, всю социальную структуру на ложных началах, не оправдываемых ни логикой, ни моралью, шло к кризису, больше того, к маниям, к безумию. Научные системы, основанные на случайных открытиях, на индивидуальных гипотезах, отводили человечество от истинного познания вселенной и её законов. Обветшавший общественный строй, основанный слепо на традициях, суевериях, предрассудках, грозил неминуемой катастрофой. Между тем маньяки благополучия широко улыбались с трибун: прогресс! мы с каждым днём становимся всё счастливее и счастливее! радуйтесь!

Моисей Круглик сидел в своей комнате и наблюдал гибель планеты. Да, неизбежно. Есть ли ещё время? Кто-то должен сказать миру правду. Кто-то должен вынуть основной кирпич из постройки и, показав его всем, объяснить, что он хрупок. В другой руке этот спаситель должен иметь – уже готовым – новый кирпич и заложить им новое основание. Трудная задача. Он взял её на себя и был очень занят.

Он начал с математики. Чем больше он работал, тем больше оставалось делать, тем шире развёртывалась проблема. Казалось иногда, он терял почву под ногами. Ему приходилось расчленять и дробить свою основную проблему: она уходила в бесконечность. Он же знал: жизнь человека коротка. Пугаясь этой ограниченности во времени, он спешил: меньше спал, старался не думать ни о чём постороннем, жить исключительно в своей проблеме. В минуты тяжёлой умственной усталости подымался голос сомнения: а что, если он только один из «них», из тех, кто создавал системы, и эти системы были ложны? Что, если мир непостигаем? Мудрый человек не ищет истины, говорил отец, он ищет возможностей продолжать существование.

В промежутках, когда в магазине не было покупателей, отец громко жаловался на судьбу, то есть на сына. Голос его доходил до комнатки Моисея.

– Нет, такой сын не расширит парфюмерного дела, нет! Он растеряет всё, что создал отец!

Жаловаться вошло в привычку отца, защита сына – в привычку матери. Так они перекликались – через коридор и столовую – из кухни в магазин.

– Над чем он трудится? Над чем он сохнет, хотел бы я знать? – кричал отец.

– Так он же математик! – восклицала мать, возникая из кухни. – Весь мир это уже знает. В Японии это знают, а ты не знаешь!

– Математик! – сардонически отвечал отец, топая ногами. – Как я понимаю, математик – это прежде всего господин с трезвым умом и ясным расчётом. Моисей не может дать правильно сдачи с пяти рублей, он ошибается. Ты слышишь это? О н о ш и б а е т с я! Так что же он делает в математике? Ты знаешь?

– Знаю. Его математика не денежная. Он смотрит глубже. Он разбирается в жизни, в вечности…

– О н с м о т р и т! – рычал отец. – Что он в и д и т? Ему дают трёхрублёвую кредитку вместо десятирублёвой, так он берёт – и д а ё т ш е с т ь р у б л е й с д а ч и! Все фальшивые деньги в городе идут в этот магазин, когда публика видит, что Моисей стоит за прилавком.

– Ша! Он же пишет!

– О н п и ш е т! Он уже всё знает лучше всех – и он не может заработать куска хлеба! Он не помогает отцу! Ты называешь его хорошим сыном?

Мать подходила вплотную и начинала говорить горячим шёпотом, голосом верующего, голосом фанатика:

– Ты подожди, Борис, ты подожди! Великое дело идёт медленно. Дай ему время. Дай ему свободу!

– Ждать?! – бушевал отец. – Ждать чего? Он не спит, он не ест, он отказывается жениться. Он ещё не заработал на фунт керосина. Если б ты не приготовила ему одежду, он ходил бы голый и не заметил бы этого. Он нарушает все законы природы – так чего же ты ждёшь? – Отец раскатывался саркастическим смехом. – Нет, Роза, я хотел бы не такого сына…

– Шш… шш… Не греши! – пугалась мать. Она кидалась к нему, ладонью закрывая ему рот. – Что ты говоришь, Борис! Опомнись, опомнись! – Она обнимала его и гладила по голове, чтоб успокоить. – Сядь, – ворковала она, – что ты! Ведь ничего не случилось!

Полная, всегда неряшливо одетая, с растрёпанной причёской обильно вьющихся волос, всегда слегка вспотевшая от плиты, всегда пахнущая последним кушаньем, которое она готовила или ела, Роза вдруг принимала вид какого-то величия: она была матерью гения. Это от неё, не от отца, сын унаследовал лучшее, что было в нём, в его национальности: полёт, выше, дальше, веру в вечное. Это от неё он получил способность верить в идеальное, в духовные возможности человека. От неё его незлобие, душевная тишина, надежда. От отца он получил парфюмерный магазин.

– Борис, разве мы живём для э т о г о дня? Мы не живём для «сегодня». Мы живём для того дня, когда издалека, из других стран будут приезжать в этот город, потому что здесь родился, живёт и работает Моисей Круглик. Они будут стоять перед этим домом… они не решаются его беспокоить… Годы пройдут, нас не будет… Старики будут показывать детям на дом: «Дети, смотрите, здесь жил и работал Моисей Круглик». Прохожий замедлит шаг и посмотрит на эти окна: «Он здесь жил!» Весною учитель поведёт гимназистов на экскурсию. Они будут идти парами, и он им скажет: «Здесь. Мы пришли. В этом доме жил и работал Моисей Круглик!»

Нет, как она любила сына! Как в него верила! Слёзы счастья катились по её лицу.

– Борис, мы живём для т о г о дня… мы оба трудимся для т о г о дня… мы даём сыну свободу работать для вечности…

Её вера передавалась отцу. Он успокаивался. А она заканчивала прекрасным аккордом:

– И найдётся мудрый человек, и, стоя тут, под окном, он скажет: «Отец Моисея Круглика был т о ж е великий человек: он понял сына, он не мешал ему, он поил его, кормил его, одевал его, он сам работал за него… Будем ему благодарны!

И, поцеловав успокоенного мужа, она торжественно отправлялась в кухню.

Оттуда она добавляла уже обычным тоном:

– А он хочет, чтоб его сын пил, ел, одевался и стоял за прилавком, как другие дети… Чтоб он был сначала приказчиком, потом хозяином небольшой парфюмерной лавки – и это всё?! Мне странно…

Борис ворчал что-то непонятное в ответ.

– Он хочет, чтоб его единственный сын был как все, пил как все, одевался как все и всю жизнь стоял в лавке за прилавком… Много радости родить такого сына?

В это время их сын сидел согнувшись над своим столом. Слышал он всё это? Не слышал?

Отец, его жестокий критик, и мать, пламенный защитник, оба говорили с расчётом, чтоб он слышал. Но с ним трудно было говорить, чем дальше, тем труднее. Надо было употреблять лишь простые слова и короткие фразы – иначе ум его уносился к своим проблемам. Его утомляло всё, что не относилось к его внутренней работе мысли. С ним надо говорить, как. с ребёнком. Ему приходилось мучительно напрягать ум, чтобы понять, что ему говорили. Мозг с проблемами мирового значения отказывался помнить, который час, телефон покупателя, цену одеколона. Этот небольшой человеческий череп был заполнен: мозг создавал новый мир, новую вселенную, покамест отец бушевал в своем магазине. Единственным инструментом в грандиозной постройке была мысль. Очищенная от материальной оболочки, до абстракта, вселенная – вся! – помещалась в этом мозгу. Это была тяжёлая ноша. Он сгибался под ней. Он был в мучительном плену своей мысли. Он был очень худ, очень бледен, он горбился, забывал умываться, пить и есть, не помнил, где что находится в магазине, подолгу искал кассу, не узнавал людей. Но он более уже ни в ком и ни в чём не нуждался: человечество – в прошлом, настоящем и будущем – помещалось в его голове. Он горестно созерцал это зрелище. Он видел всё. Ему не надо было вставать со стула, чтобы уйти в Китай, в Индию, в Египет – как они были тысячи лет тому назад. Ему не надо было двинуть рукой, чтобы откопать города и раскрыть пирамиды. Ни разу не плававший даже в реке, он, сидя на стуле, спускался в глубину океанов. Склонившись над столом, в глубоком раздумье, он сателлитом кружился над землёю. Всё могущество человеческих знаний и человеческой мысли было в этом мозгу. Вселенная не внушала ещё опасений, но человек был на ложном пути. На опасном пути. Моисей уже видел сожжённую зелень земли, океаны отравленных рыб, воздух без единой птицы, глубокие щели в земной коре и смерть последнего – дикого, голого – человека.

Этого нельзя было оставить так. Этому надо помочь. Надо поднять голос разума. Человек, в общем, может быть и разумен, если ясно ему указать, куда он идёт и что там его ожидает.

И Моисей Круглик брался за перо.

Разумнейший голос – это голос математики. Её доводы неоспоримы.

– Пишет! – снова начинал отец. – Ч т о он пишет?

– Борис, он пишет книги, – старалась его успокоить Роза.

– Ты э т о называешь книгой? – И, схватив с полки одну из толстых тетрадей сына, он ею размахивал перед лицом жены.

– Отдай! Отдай! – Она старалась поймать тетрадь, взять из его рук. – Ты же можешь испортить…

– Он э т о называет книгой! – горько восклицал отец. – Смотри, тут нет ни одного слова! Ни одного слова! Тут всё знаки… Е г о математика! Кто будет читать это? Есть на свете ещё хоть один безумец, кроме Моисея, кому это интересно?

– Но это же книга для будущего! – И, завладев тетрадью, она бережно, благоговейно расправляла её и ставила на место. И, умилённая, шептала: – А он э т о понимает… Он это пишет… он это читает… Единственный во всём мире.

Когда эти сцены были особенно шумны, Моисей прекращал работу. Он молчал. Его близорукие глаза мигали, и тело слегка дрожало. Как только прекращался шум – приходил в магазин покупатель, – он, согнувшись, снова писал. По стенам, на простых деревянных полках стояли труды Моисея. Они означены были годами: 1911, 1912, 1913. По общему расчёту, при условии успешной работы, он полагал закончить свой труд к 1946 году. Не будет ли поздно? Человечество всё глубже уходит в свои ложные знания и свои предрассудки. А он начинал уставать. Его небольшой человеческий череп требовал слишком много нервной энергии, он пожирал всю его жизненную силу, он был безжалостен, этот череп, этот мозг, он обкрадывал тело, вытягивая из него все соки.

Моисей Круглик был в опасности.

Ему противно было есть. Ему странным, досадным казалось быть заключённым в материальную оболочку, иметь границы, где начиналось уже «не я», быть названным именем Моисея, иметь родителей, адрес и паспорт. Это всё были нелепости жизни, мешавшие человеку. Ему казалось, это они вызывали в нём болезни тела. Он заболевал от прикосновений к материальному миру. Его кожа то и дело покрывалась сыпью, она была так болезненно чувствительна, что ей причиняло боль даже движение воздуха. То, чем он касался материи, – его кожа избегала, отказывалась от общения с физическим миром, ужасалась его. Его глаза болели от яркого света…

А из магазина долетало до него:

– Мудрый сын идёт по следам отца. Его же работа напрасна. Пусть бы оставил он вечность и всю свою математику в распоряжение Богу, а сам встал бы здесь, за парфюмерным прилавком.

– Борис! Раз он работает, значит, он зарабатывает. Где? что? – мы ещё не знаем, но он зарабатывает. Скажи, ты видел, чтоб кто-нибудь ещё так трудился? А ты его упрекаешь!.. Тяжело – это сегодня, но будет день, и мы увидим, что он сделал, и мы заплачем от радости… Ты жди и молчи.

О мать! О Роза!

Материнская любовь – неизменно главнейшая из сил природы. Лишь в атмосфере этой любви, в её тёплом дыхании, в её молчаливой заботе мог ещё жить и работать Моисей Круглик.

Розе была неясна идея божества: где оно и каково оно, если заставляет всё живое страдать? Но у ней был какой-то смутный идеал в о з м о ж н о с т и всеобщего человеческого примирения и счастья, крупицы которой жили в её душе. Её сын, каким-то непонятным ей образом, трудился для осуществления идеала.

В семье Кругликов соблюдались, однако, все традиции и религиозные обряды. Это украшало жизнь.

В пятницу вечером тихое, мирное счастье спускалось, хоть и не надолго, в эту семью. Роза зажигала свечи, «освящая субботу», которую надо радостно, «как невесту», встречать на пороге. «Невеста» незримо входила в дом. Её присутствие узнавалось по той мирной радости, которая вдруг наполняла сердце. И они трое – Круглики – становились единым, сплочённой, любящей семьёй. Отец, мать, сын – древний облик семьи.

На столе вкусная снедь. Они ели – все разом, все трое, все вместе, вдруг походя один на другого. Больше всего менялся отец: он не был в те часы главным образом владельцем парфюмерного магазина, он был сыном, отдалённым потомком древнего народа, наследником его ещё не растраченных втуне духовных богатств. Он вслух читал молитву, ту же самую, что читалась тысячелетиями в субботу миллионами живущих и отошедших предков, читал так же – теми же словами, тем же тоном. Он вдруг, в своих же глазах, приобретал таинственную духовную ценность. Он был звеном в смене поколений. Он был важен в ней, необходим. И у него был сын. Моисей. Всё хорошо. Будем же наслаждаться субботой. Радуйтесь!

Но проходила суббота, и вновь вскипала горечь отца.

Официально Моисей значился приказчиком в магазине отца. Одно упоминание об этом приводило Бориса Круглика в ярость. И снова Роза, стараясь его успокоить, появлялась в лавке.

– На той площади ему поставят памятник! – говорила она, в неопределённом направлении указывая пальцем. – И в тот день ты забудешь про убытки!..

Итак, Моисей Круглик был одной из диковинок города. Но почему он примкнул к революции? Он лично искал только одиночества и свободы работать. «Они» ему сказали: ты еврей, ты сын одного из угнетённых народов, ты должен быть с нами. Ты желаешь свободы и счастья для людей? Не является ли революция шагом, пусть только внешним, к твоему идеалу?

Отлично. Моисей Круглик примкнул к революции, но просил помнить, что это лишь номинально, что он очень занят, ему некогда, у него своя работа, и он просит, чтоб ему не мешали. К «цепи» же его присоединили механически, а он согласился, не вникая, будучи в рассеянном состоянии духа. Работа мысли в нём достигла такой интенсивности, что совершенно истощала его. Он забывал самые простые слова. Равноправие? Справедливость? Логично. Понимаю.

Варвара поняла, конечно, всю бесполезность Моисея для активной революционной работы. Анархический характер его жизни был вне социальной системы. Она являлась к нему – по делу «цепи» – с информацией, но ей очевидно было, что её «отлёт» цепи заканчивался на Круглике. Она поняла также, что «цепь» не имела действительного значения в работе «центра», она являлась лишь способом отбора, группировки и тренировки «товарищей», знакомя их между собою, связывая общими интересами, прививая им навыки «конспирации», одним словом, подготовляя для грядущего вскоре «великого бунта».

Глава XXI

При переработке себя в революционера Варвара замечала, что в ней остаются ещё «слабые места». Главной её слабостью оставалась «Услада» и Головины.

С точки зрения нечаевского «Катехизиса», Мила, как и все её родные, была ненормальным, болезненным явлением, сосущим кровь паразитом на теле масс простого народа, врагом прогресса. Как таковая, Мила подлежала полному уничтожению со всей её семьёй и с «Усладой». Всё «головинское» должно вырвать с корнем, уничтожить семена, дабы оно никогда не могло повториться. Но – увы! – только в их доме, в «Усладе» удалось испытать Варваре настоящую радость жизни.

Стоило только открыть дверь, переступить порог их дома – и и н а я п р а в д а глядела в глаза Варвары. Эта правда смеялась над «Катехизисом» Нечаева. Только в этом прекрасном доме царила красота жизни, прелесть повседневного обихода. Только здесь жили беззаботно, смеялись беззлобно. Здесь даже её собственное сердце билось иначе. Высокие зеркала всё отражали красивым, и Варвара не узнавала своего лица. Она на миг забывала о борьбе классов, о неизбежной революции, и ей вдруг хотелось, как говорила Мила, «жить, и только!». Эти первые мгновения в «Усладе» давали её душе сладостный отдых.

Но и «Катехизис» пустил уже глубокие корни. Варвара старалась разобраться в противоречии, в своей неумирающей любви к «Усладе».

«Это потому, – говорила она себе, – что здесь, в этом доме, я впервые увидела довольство, счастье и красоту. Здесь впервые меня встретили доброжелательство и привет. Здесь меня никто никогда не обидел. Это и были для меня те впечатления детства, которые трудно изгладить. Я была неопытна тогда, когда впервые вступила в этот дом, я не умела ещё рассуждать. Их счастье я отождествляла с их моральной ценностью. Теперь я вижу иначе».

Но как было жаль, что то, грядущее «нечаевское» человеческое счастье не будет походить на «головинское»; наоборот, оно исключает его: Головиным – смерть, «Усладе» – гибель и разрушение.

Возможно ли было хотя бы одну Милу «распропагандировать», превратить в революционерку? О «работе» с остальными членами головинской семьи Варвара не могла и думать.

Но и Мила была адамантом. «Логика ума» Варвары разбивалась о «логику сердца» Милы, и её доводы, казалось, имели твёрдую почву. Но это в «Усладе»; в комнате Варвары они превращались в абсурд. «Катехизис» же, благоговейно изучаемый на окраине города, вызывал негодующее изумление в «Усладе».

– Нет, какая сухость, какая жестокость! – восклицала Мила. – Вот бесчеловечно! – И вдруг улыбалась. – А знаешь, может быть, это он нарочно!

На утверждение Варвары, что это – совершенно серьёзно, Мила отвечала в раздумье:

– Знаешь, он – ненормальный человек. Мне его жалко.

– Откуда ты заключаешь, что он – ненормален?

– Посуди сама, Варя: жить без всяких личных привязанностей! Кто согласится на это? Это будет уже не человек, на это не согласится даже собака. Возьми, например, наш бульдог: он обожает папу и совершенно презирает меня.

Ничто, никакие разумные доводы не могли научить Милу видеть социальный строй общества глазами Варвары. У ней была своя философия – философия сердца. Эта философия в конечном итоге опиралась на веру в Бога.

В разговорах с Милой и Варвара получила урок: она поняла, что существует тип человека, созданный для статической, для мирной жизни, примиряющийся с теми условиями, в которые его поставила судьба, – не боец, не революционер, не строитель; он не будет жить на бивуаке, но везде «вьёт своё гнездо», свой дом, заводит в нём свою семью и свой «уют»; в это он вкладывает сердце; он органически ненавидит бури, перевороты и потрясения; он – мёртвый вес революции. Её покойная мать и Мила были такими людьми. Значит, тип этот зависит не от класса, не от воспитания или общественного положения, он таков по самому строению характера. «Сколько их? – пугалась Варвара. – Сможет ли революция поднять этот вес?» Она называла их теперь нарицательно – «Головины».

Она предвидела: какую ни совершить революцию, Головины, притаившись на время бури, затем подымут свои головы из пепла и потихонечку начнут строить тот же, свой собственный «быт», по тем же, по всегдашним, по старым рецептам, с желанием личного счастья, в собственном доме, с цветами, конечно, и с садиком. Им к завтраку нужны яйца от собственных курочек и молоко от собственной коровы. Они плачут, если подохнет их собственная дворовая собака, какой-нибудь Шарик или Жучка, но их не тронет забастовка грузчиков в Индонезии. Они – Головины – не переведутся сами собою: это у н и х всегда были дети и семьи, дяди и тёти, бабушки, кузины, внуки и крестники. Природа сама как будто бы озабочена их сохранением и размножением: статический элемент, сохранение вида особи.

Что для них революция? Временная буря. Как птицы, они спрячутся – не видать их. Несколько птичьих трупов на земле не есть решение вопроса. В Головиных Варваре виделось нечто от слепой природы, от нерассуждающей жизни. Они как-то не подчинены человеческим теориям, доводам статистики, указаниям человеческого разума, но живут по каким-то таинственным, нигде не формулированным законам природы, тем же, что и птицы, деревья, злаки. Удивительно для Варвары, но они могут жить не рассуждая. В их глазах мерцает насмешка над горячими проповедниками, над великими вождями, над всяким «сверхчеловеком» – от земли ли он или же от самих небес. Пусть бушует буря и творится великий переворот, пусть бои идут в самом их городе – Головины не забудут, что сегодня день рождения тёти, и всё-таки будут праздновать. Пусть царит голод, они – все вместе – наскребут где-то муки и испекут кулич к Пасхе и будут разговляться. Они искренне радуются, празднуя золотую свадьбу хромой бабушки и давно оглохшего дедушки. Головины женятся по любви, они читают стихи и романы; они пишут друзьям, которых не видели лет двадцать, сообщая свои семейные новости. Больные, они окружены заботой и лаской. Бедные, они в семье делят каждый кусочек между собою на равные части – и счастливы при этом.

Так, но это о них разбиваются перевороты, в них утопают все революции. За ними всегда стоит одно-два поколения, готовые восстановить то, что было, тот же, только что разрушенный «быт». Тут они, терпеливо, безмолвно, как муравьи, готовы трудиться, трудиться и трудиться…

Что же делать с ними? Возможно ли их перевоспитать?

Казалось, нет, невозможно. Тогда их надо уничтожить. Всех. Для спасения завоеваний революции Головины должны быть уничтожены, все, до одного.

Но перед глазами Варвары вставал образ Милы, с её грацией, её приветливостью, её добротой, весельем, красотою, с её улыбкой. Лично Варвара не помнила ни одной обиды от Милы. Мила была «врагом» теоретически; фактически же она была единственным ласковым и добрым другом Варвары.

Подлежит ли Мила уничтожению? Поскольку Мила не поддаётся перевоспитанию, она подлежит уничтожению – «катехизис» Варвары был неумолим. Она должна исчезнуть вместе со всей массой Головиных. Но и они, казалось, были как-то таинственно организованы между собой: один Головин узнает другого Головина при первом взгляде, по каким-то тайным психологическим признакам: это с ним он заговорит в вагоне, обменяется улыбкой на улице, закурит в городском парке. Но он никогда не сделает того же с тем, кто не Головин.

Возможно, Головины уже перемигиваются между собою по поводу грядущей революции: пусть отшумит! пусть отбушует! выпустит пары – и успокоится, а мы затем заживём снова по-своему.

Если посмотреть на историю: кто побеждал? – Головины. Побеждал «быт». Дети Головиных, лениво изучая историю в школах, не восхищались никем, путали имена великих вождей, реформаторов и даты революций.

Не видела ли это Варвара на себе? Её пропагандные попытки в доме Головиных были встречаемы безразлично, словно она говорила о вчерашней погоде. С обычным вежливым невниманием улыбалась на её слова мать Милы. В присутствии тёти Анны Валериановны Варвара почему-то не решалась говорить о политике. Никто никогда в «Усладе» не отвечал ей никаким аргументом, словно не она говорила, а жужжала муха, и на это не полагалось ответа.

И – самое странное для Варвары – в «Усладе» никто, очевидно, не опасался её собственного влияния на Милу. Не было сделано никаких попыток прекратить её, казалось бы, губительную пропаганду или удалить её из дома. Наоборот, Варвара была приглашена, как репетитор Милы, посещать «Усладу» шесть раз в неделю. Отказавшись от всех других частных уроков, Варвара проводила два-три часа шесть раз в неделю с Милой, которая, несмотря на все усилия репетитора, училась очень посредственно, не подымаясь выше троек. И над этим фактом, нисколько не огорчаясь, посмеивались все Головины в «Усладе».

Глава XXII

Пришла весна. Последняя весна в гимназии, последние, выпускные экзамены.

Побледневшая и похудевшая Мила сидела на балконе, страдая над учебником истории. Оба её брата – теперь уже молодые офицеры – были на несколько недель в отпуску. По очереди они задавали ей вопросы из истории: хронология не давалась Миле.

– Варвара идёт, – сказала Мила, перегнувшись над перилами. – Она ещё далеко. С ней идёт какой-то мужчина.

Братья Милы давно взяли привычку говорить о Варваре в насмешливом тоне.

– М у ж ч и н а с ней? Тогда это не Варвара.

– Или же это не мужчина, кто идёт с Варварой.

– Нет, это и м е н н о Варвара, и с ней идёт именно м у ж ч и н а! – воскликнула Мила. – И я узнаю его – это Сергей.

– В таком случае она перестаёт быть Варварой, покуда мужчина идёт с ней, – лениво протянул Димитрий.

– Возможно другое, – перебил Борис, – тот, кто идёт с Варварой, перестаёт на время быть мужчиной…

Оба брата Милы сидели в глубоких плетёных креслах, и ни один из них не сделал движения посмотреть на идущих.

– Возможно также, – начал Борис, – что у нашей Милы испортилось зрение от усердия к наукам и любезная Варвара двоится в её глазах.

– Или же Варвара просто отбрасывает тень, и эта тень – мужчина.

– Почему, почему? – вскричала Мила. – Ну почему вы оба только с насмешкой говорите о ней?

– Потому что она смешна!

– Варвара смешна?! – изумилась Мила. – Как это возможно? Да она замечательный человек! В восемнадцать лет – она самая умная женщина в нашем городе!

– В восемнадцать лет! Это и делает её смешной.

– Она сама зарабатывает свой хлеб. У ней есть уже цель жизни. Она – стоик! Она – аскет! – волновалась Мила.

– Всё это делает её ещё более комичной… в её восемнадцать лет. – И Димитрий пыхнул папиросой.

– Это потому, что вы не вслушиваетесь в то, что она говорит! Она всё знает, всё понимает, обо всём имеет своё мнение… ничего не принимает на веру. Она всех и всему может научить!

– Всех? Однако наша Мила не поднялась выше тройки по геометрии.

– Вы смеётесь! – почти уже плакала Мила. – Варвара – героический характер! Она может быть даже опасной!

– Опасной? Возможно. Но только не сердцу мужчины.

– И ты ошибся! – торжествовала Мила. – Она очень нравится Сереже. Он сам мне сказал. Это наверное.

– Сергей – астроном. После мёртвой луны в телескопе Варвара кажется ему несколько живей и интересней.

– Но и на Варвару он смотрит в телескоп, – протянул Борис. – В телескоп она выглядит почти элегантной.

– Да, – подхватил Димитрий, – она ходит по улицам города, а Сергей – по Млечному Пути, и расстояние скрадывает, конечно, некоторые детали Варвариной наружности.

– …и характера её также, – согласился Борис. – Например, ему почти не слышно, как умно она говорит!

– К тому же, будучи и стоиком, и аскетом, она не возражает и против междупланетного холода, если Сергей приглашает её на прогулку.

– И понятно, глядя оттуда на нас, она и не может испытывать ничего, кроме досады и презрения. Отсюда её самомнение и надменность.

– Варвара надменна?! – ужаснулась Мила.

– Сноб чистейшей воды.

– Варвара?!

– Конечно. Она знает истину. Она считает себя правой. Она считает себя совершенно необходимой для человечества. Она – в восемнадцать лет – готова распорядиться, кому что делать и как жить на всей планете. Она отрицает право остальных людей жить по-своему. Она разучилась сомневаться и критиковать себя. Она чудовищна.

– О!.. – Рассерженная Мила не знала, что сказать.

– Ну хорошо, – обратился к ней Димитрий, – а ты сама хотела бы быть Варварой?

– Я?.. – вдруг осеклась Мила, но спохватившись, добавила: – Я не гожусь. Я совсем другого характера…

– Ну то-то же. И какое это счастье для нас!

В эту минуту Сергей и Варвара вошли на балкон.

В восемнадцать лет наружность Варвары не бросалась в глаза, но было в ней, несомненно, и своё, особое, скрытое для поверхностного взгляда очарование. Она с презрением относилась ко всяким женским украшениям. Большая сдержанность, скупость линий и красок характеризовали её облик. Она походила на статуэтку примитивного искусства, выточенную из редкого дерева и предназначенную артистом выражать о д н у идею. И было большое и спокойное женское достоинство во всём её облике.

Сергей же выглядел едва ли не слишком красивым для мужчины. Все его движения были полны грации. Его голос был необычайно музыкален, и глаза смотрели на мир рассеянно и ласково. Волосы волною лежали на его голове, оттеняя лицо странно живым золотистым сиянием. Его появление где бы то ни было привлекало все взгляды. Всегда занятый тем, что его интересовало, он почти не уделял внимания окружающей обстановке. Он вошёл со словами:

– Почему я избрал астрономию? Почему не человека – как предмет изучения?

Кратко поздоровавшись с хозяевами, он продолжал, обращаясь к Варваре:

– Человек? Научно человек не является ни центром, ни венцом мироздания. Он – случаен. Он – деталь. Человек – одно из многочисленнейших образований на земной коре, следствие каких-то побочных, второстепенных обстоятельств в развитии планеты, и как таковой он всё не может приспособиться, он неловок и несчастен, он случаен – и пройдёт, возможно, уже идёт к исчезновению. Я же ищу знаний о законах мироздания. Астрономия – единственная точная наука, и в ней надежда найти наиболее правильное представление о мире. Я делаю свою, хотя и слабую, попытку. Одна астрономия даёт грандиозные ответы. Ни одна из ваших социальных и политических теорий не может, не должна называться наукой. Они – измышления человеческого ума. Они решают проблемы, не имея всех необходимых данных. Человеческое измышление – ему место в детском саду.

– Слышишь, как пламенно он ей говорит о любви? – шепнул Борис Миле.

Но и Варвара услыхала эти слова. Она вспыхнула, быстро взглянула на него, но не ответила ничем. Она была выше того, чтобы отвечать на насмешливые слова или глупые шутки.

– Пойдём заниматься, – сказала она Миле, – у нас много работы сегодня.

Мила любила Варвару просто и искренне. Она ценила в ней то, чего не было в её других подругах, барышнях её собственного круга: в Варваре не было лжи, притворства, зависти, жадности, хитрости. В ней не было подозрительности, насмешливости, злорадства, лени. А одно, а то и несколько из этих качеств, в той или другой мере, имели все остальные подруги Милы. Главное, в Варваре не было женской мелочности: ужимок, уловок, уколов. На всякий вопрос Варвара отвечала честно и прямо. Мелочи жизни, мелкие досады и неудачи не имели власти над нею. На все случаи жизни у ней было нечто большее, что держало её непоколебимой и сильной. Её сила, случалось, являлась моральной поддержкой и самой Миле. В дни веселья и забав Мила легко забывала о Варваре; в дни трудностей и огорчений она обращалась к ней. После двух-трёх Варвариных фраз огорчение Милы разлеталось в пух и прах, как нечто совсем несерьёзное, над чем можно только смеяться.

Глава XXIII

В честь события – окончания Милой гимназии – в «Усладе» давался большой бал.

Снова был нанят парикмахер Оливко, снова Полина, со ртом, полным булавок, бесшумно металась по полу, и тот же капельмейстер – только старше и толще – так же низко склонялся перед тётей Анной Валериановной.

Варвара решила быть на балу. Шла она не из-за бала, она была выше подобных развлечений, – ей нужно было окончательно, в последний раз, переговорить с Сергеем. На днях она получила от него письмо. Он сообщал, что имеет нечто важное обсудить вместе с нею, и спрашивал, где бы они могли увидеться. Она знала, о чём будет речь, и знала, какой должен быть ответ: согласно разуму и против сердца. Против себя, против этого сердца она и принимала меры. Она хотела избежать всякой возможности интимности. Бал казался самым удобным для этой цели: в библиотеке Головиных во время бала они могли быть в полном уединении для разговора; с другой стороны, это был чужой дом, полный гостей, шума и музыки, и едва ли это являлось местом, располагающим её самоё к излиянию чувств.

У Варвары, конечно, не было бального платья. Даже имея средства, она не опустилась бы до такой тривиальности, как специальный наряд, чтобы выглядеть привлекательной для чьих-то глаз. Её независимость от традиций и чужих мнений была вполне развита. Она шла на бал одетая так же, как пошла бы, например, в библиотеку: в ещё не совсем изношенном гимназическом форменном платье.

Полная мрачной решимости, она шла на бал, стиснув зубы. Ответ на то, что скажет Сергей, был предрешён «Катехизисом» Нечаева: «Революционер одинок». Горькая, суровая поэзия этих слов опьяняла её. Она не свернёт со своего пути. Ей открывалась жизнь политической борьбы. Она стоит на пороге: она недавно получила «задание» по революционной работе. Было ли это действие Берты? Тёплое чувство поднималось в ней при мысли снова увидеть Берту, но – «революционер не имеет личных чувств или личных привязанностей», предостерегал «Катехизис». Согласно «заданию», она должна была покинуть город, отправиться по указанному направлению и никому не сообщать о месте своего назначения. Да, она уже стояла на пороге этой новой жизни, к которой готовилась все эти годы. Она не обернётся назад. Она не свернёт с дороги.

На бал она шла пешком. Спускались сумерки. Прекрасный, светлый вечер поздней весны дышал грустью и нежностью. Когда перед нею огнями засияла «Услада», Варвара не сразу вошла в дом. Остановившись напротив, поодаль, она долго смотрела на прекрасный фасад, на колонны, на два фонаря, матово, как две луны, оберегавшие вход, на окна, сиявшие сквозь кружево высоких деревьев. Воздух был напоён ароматом: цвели сирень и глициния. Очевидно, бал начался и уже танцевали. Музыка, то громкая, то тихая, как ласковый шёпот, доносилась из дома. В окнах мелькали фигуры, не люди, их лёгкие тени. За всем этим угадывалась жизнь, полная поэзии и счастья, полная радостного волнения и светлых надежд.

– Танцуют! – пробормотала Варвара.

Никто в доме, конечно, не думал и не ожидал того, что знала, о чём думала и чего ожидала Варвара. Все те, в доме, были осуждены. Они исчезнут, или их уничтожат, вместе с их музыкой. «Дом будет жаль разрушить, – думала Варвара. – Перестроив внутри, мы его приспособим для школы, больницы или для общежития».

Откуда-то, словно отвечая насмешкой на мысли Варвары, раздался лукавый женский смех.

Смех! В «Усладе» постоянно кто-нибудь смеялся. «Пара влюблённых на балконе, – подумала Варвара. – Как, однако, человек любит своё счастье! Он слепнет от него». Уничтожение «Услады», её хозяев, её гостей для Варвары было так же достоверно, как если бы динамит был уже подложен под каждый кирпич этого сияющего здания и она, Варвара, держала факел, чтобы поджечь фитиль. Она мысленно повторяла то, что было в «задании».

– Да, всё это исчезнет с лица земли. И этого больше не будет! – прошептала она.

– Вальс! Вальс! – раздался голос, и серебристый смех прозвучал с балкона.

И вдруг жалость горячей волной подступила к сердцу Варвары. «Ничего этого больше не будет!» Но «Катехизис» не разрешал колебаний. «Не будет? Что человечеству во всём этом, в легкомыслии, в этой праздности? Мы построим иную красоту и иное счастье: равное, справедливое для всех. Тогда человеческое горе, нужда и слёзы не будут кольцом обвивать каждую такую "Усладу"».

Но человечество, казалось, не страдало в этот вечер. Мир спокоен и радостен. Печаль, казалось, гнездилась только в сердце Варвары. Она «прощалась» с любовью. Она прошла в сад, всё отдаляя момент встречи и разговора с Сергеем.

В саду она долго стояла одна в тени деревьев. Разноцветные японские фонари освещали аллеи, ближайшие к дому. Звуки вальса доносились из раскрытых окон, и большие, пламенные, круглые фонари тихо раскачивались, как бы танцуя свой собственный танец. Ветви, кусты, сами деревья – всё лёгкими движениями, казалось, отвечало на ритм вальса. Природа принимала участие в празднике Головиных.

Варвара остановилась у японского мостика матери Милы. Маленькие круглые фонарики, водружённые на высоких шестах, оберегали выгнутый лакированный мостик. Их свет, соединяясь с отражением в воде, замыкал совершенный по форме круг и имел, казалось, отдельное от всего существование, замыкая какую-то тайну – света и круга – в себе. Резеда, любимый цветок генерала, невидимая глазу, щедро разливала свой полный силы и жизни запах. Лёгкий туман подымался от вод пруда.

Через боковую дверь под нависшей цветущей глицинией Варвара вошла в дом. Первый зал, со стороны сада, имел полукруглую форму. Шесть огромных окон, от потолка до пола, выходили в сад. С противоположной стороны невысокая, но великолепная мраморная лестница поднималась к большому залу, где танцевали. Оттуда широкой волной лилась музыка.

Приход Варвары никем не был замечен.

Швейцар распахнул парадные двери, и в прихожую быстро вошёл молодой офицер. Среднего роста, тонкий, элегантный в своей парадной форме, он был необыкновенно красив. Это был идеал городских барышень и кумир полковых дам, и даже Варвара знала его по внешнему виду и имени: Георгий Александрович Мальцев – самый красивый, самый богатый и, вместе с тем, к огорчению общества, самый равнодушный ко всему человек. Всегда несколько рассеянный, он сделал несколько шагов, прежде чем заметил, что не снял пальто. Быстро обернувшись, он едва не столкнулся с Варварой и пробормотал извинение. Тёмное платье и фартук Варвары он, очевидно, принял за костюм горничной. Небрежным движением он быстро снял шинель, сбросил её на руки Варваре со словами: «Благодарю вас. Пожалуйста» – и направился к большому залу.

О, эта привычка служить! Варвара, не успев сообразить, что она делает, с полупоклоном протянула руки, чтоб взять шинель. Движение это было чисто инстинктивное, импульс с детства – служить, подчиняться, работать; годы гимназии – благодарить и кланяться; она – потомок людей, поколений, что были слугами.

Опомнившись, она вспыхнула от стыда за себя. С ненавистью она смотрела на офицерскую шинель, которую держала в своих объятиях. Она готова была уже швырнуть её на пол, как к ней подбежали два хихикающих лакея – взять шинель. Прислуга Головиных знала Варвару и недолюбливала её: равная им, а ей приходилось иногда прислуживать – подавать чай, отвозить домой. После попыток Варвары пропагандировать среди головинской прислуги она сделалась среди них предметом насмешки.

– Пожалуйста, барышня, разрешите получить шинель их благородия.

А глаза лакея говорили: «Выкуси: со всем твоим образованием и революцией ты не похожа на барышню, ты – горничная».

Варвара же, придя в себя, гневалась снова, уже на то, что такой инцидент – такая мелочь! – мог так взволновать её, вызвать в ней такое горячее чувство. «Катехизис» учил переносить всё с холодным спокойствием. Глаза её ответили лакею: «Да, я принадлежу к рабочему классу, и я довольна, я горда этим».

Но глаза лакея отказывались понять этот ответ. Хихикая, он унёс шинель, подмигивая другому лакею.

– Варя! – Из двери, ведущей в библиотеку, к ней шёл Сергей. – Я жду вас! – Он улыбался ей, протягивая руки. – Я хожу по дому и ищу вас повсюду. Но что с вами? Недовольны? Сердиты? Устали? Посмотрите на меня приветливей! Улыбнитесь!

– Я улыбаюсь, – сказала Варвара, нахмурившись. – Смотрите: я раскрыла рот – вот! – улыбнулась.

– Спасибо! – Он взял её за руку и повёл за собою в библиотеку. – Здесь, среди книг, мы решим наши судьбы. Вы получили моё письмо?

– Давайте без лишних слов, – перебила Варвара. – Я здесь, я вам ответила, значит, получила.

– Вы всё ещё суровы и сердиты? На что?

– Это моё обычное состояние духа. Вы этого до сих пор не заметили?

Чувствуя, что сердце её болит и тает от этих ласковых глаз, от этого милого голоса, она, как в броню, облеклась в суровость, чтоб сократить разговор, провести его в рамках суровости, не допуская сентиментальности.

– Варя, сядем здесь, поудобнее. Предстоит серьёзный разговор. Но, милая Варя, на минутку перестаньте быть амазонкой. Сойдите с коня и отбросьте ваш щит и копьё. Согласны?

– Серьёзный разговор вы начинаете с шуток?

– Начну по существу: как вы думаете, милая Варя, любим ли мы друг друга?

– Заметьте, – сказала она, и невольная горечь прозвучала в её слове, – вы начали не с утверждения факта, а с вопроса, то есть с сомнения в нём. Вы находите нужным спросить и себя и меня.

– О, Варя! Всё на коне, всё с копьём! Но послушайте: нам обоим пора бросить взгляд на будущее. Мы не из тех, кто, не подумав, стремится в жизнь. У нас обоих твёрдые принципы, избранное дело всей жизни, наконец, определённый характер. Возможно, мы любим друг друга.

Она вдруг мило ему улыбнулась. В её улыбке сверкнули слёзы. Девушка восемнадцати лет, она отказывалась от любви и счастья. Это был единственный разговор о любви, единственный час, последний – и она ловила этот убегающий час.

– Вы оживили меня этой улыбкой! – сказал Сергей, тоже радостно улыбнувшись. – Обсудим же наше будущее и нашу любовь со всех сторон. Вы знаете труд моей жизни – астрономия. Я нашёл её, избрал и полюбил прежде, чем встретил вас, Варя. С нею я соединён на всю жизнь, и эту связь уже не нарушит ничто. Вы должны принять меня связанным с нею. В моей жизни она идёт первой, за нею следуете вы. Это – всё мои сокровища в жизни. Я не только просто люблю вас, я вас ценю и вами любуюсь. Вы, возможно, единственная умница, кого я могу любить; не краснея. Вы знаете, больше всего от людей меня отталкивает глупость. С вами я не рискую разделить участь многих мужей, кто слышит свою жену, горестно восклицая про себя: Боже мой! как она глупа! Нет, ведь какая тупица!

Как мало разговор этот походил на объяснения в любви, известные ей из классической литературы. Такой ли бывает молодая любовь? Не о ней ли напоминали звуки вальса, долетавшие из бального зала: беззаботная, бездумная, летящая, лёгкая… Но пусть, пусть… тем лучше. Тем легче.

– Да, – сказала она с лёгким налётом насмешки, – вы действительно посмотрели на любовь с точки зрения трезвого разума, но – увы! – односторонне, как эгоист.

– Эгоист? Впрочем, возможно. Но эгоизм мой исходит из моего преклонения перед разумом. Варя. В мире нет ничего выше, прекраснее и священнее человеческого разума. В вас есть этот свет, и я люблю вас за это. Я не встречал равной вам.

Она чувствовала, как сердце её смягчилось, и этого начинала бояться. Большая, глубокая печаль наполняла её. Она словно гасла сердцем, как-то быстро старилась внутри, отказываясь от молодости и счастья.

– Вы не ошиблись? – спросила она медленно, избегая называть его по имени, избегая произносить слово «любовь».

– О, Варя! Все эти годы я восхищался вашим умом, характером, вашим одиночеством и силой! С кем я мог сравнить вас? Моё восхищение перешло в любовь: я хочу иметь вас для себя. Этот род очарования, такого рода любовь не пройдёт, не поблёкнет.

Он взял обе её руки и поцеловал их. Было что-то и молодое, и старческое в его словах и в этом роде восхищения женщиной.

– Итак, я сказал моё слово. Теперь скажите мне ваше.

«Кончать! Надо кончать, – думала Варвара. – К чему это малодушие?» Она отняла свои руки и, сделав большое внутреннее усилие, заговорила в холодном, сдержанном тоне. Голос её был ровен и бесцветен, глаза сузились, почти прикрывая зрачки. Она сидела спокойно и прямо, не касаясь спинки кресла.

– Я скажу вам приблизительно то же, что вы сказали мне. Как видите, мы оба относимся к типу людей, кто повинуется не страстям и увлечениям сердца, а страстям интеллектуальным. Как и вы, я до встречи с вами уже была обручена идее. Мой жизненный спутник – борьба за благо человечества. Мы оба не свободны, в строгом смысле слова, мы связаны. И если вы так преданы бездушным планетам и звёздам, – подумайте:, что вы им? что вам они? – если эти мёртвые тела и холодные пространства так дороги вам, то что же сказать обо мне, кто отдал сердце больному, гибнущему, голодному и униженному человеку, его горячим слезам и крови? Вы отдаёте часть вашего сердца планетам, а оставшееся от этого предлагаете мне. Я всё сердце отдаю своей работе – и мне нечего предложить вам. Мы плывём по разным течениям, по таким, которые не могут встретиться. Больше того, история будущего – за меня, и расстояние между мной и вами будет не уменьшаться, а возрастать. Разойдясь сейчас, мы избегнем возможных горестей в будущем. Это и есть голос трезвого разума. Последуем ему. – Её голос прервался; у ней перехватило дыхание, но она сказала всё, что было нужно. Она замолкла, всей своей силой воли подавляя волнение.

– Нет, какая умница! – воскликнул Сергей. – И как я восхищался бы вашим ответом, если б он не касался меня! Представьте, я предчувствовал, почти знал, что будет вашим ответом. Моя попытка показывает или слабость моего характера, или же силу моей любви. Но дайте мне закончить всё, что я предполагал сказать вам сегодня. В жизни вы встретите много мужчин, возможно, талантливых, сильных, возможно, с именем, с положением, с капиталом, но вы не найдёте такого, кто бы лучше понимал вас, ценил, для кого вы были бы более необходимы… и в старости…

– Позвольте, – перебила Варвара, – в жизни я не намерена «встречать» мужчин, я не жажду, чтоб меня ценили… Что же касается старости, жизнь революционера обычно коротка, она станет ещё короче в ближайшие десять лет. И – довольно. Но заметьте, – её голос прозвучал печально, – заметьте, о чём и как мы говорим. Вы читали романы? Настоящие любовники бросаются друг другу в объятия без слов, без условий. Прежде всего, первый знак любви – они забывают о трезвом разуме. Им некогда посмотреть трезво на свою любовь и на грядущую старость. Обнявшись, они перепрыгивают через пропасти, бросаются с мостов, кинжалами ранят соперников, ядом отравляют соперниц. Обилие аргументов в нашем разговоре сегодня не является ли доказательством, что мы не они, что наша жизнь не роман и ваша попытка лежит на фальшивом основании?

– Возможно, в ваших словах есть доля правды: мы не являемся обычной влюблённой парой. Поскольку ясно, что человечество стоит перед большими потрясениями, возможно, и любовь меняет свой облик, и мы с вами – первые ласточки той новой эры. Поэтому продолжим и логически закончим наше объяснение. Будущее – в простых словах: я уезжаю учиться в Германию на пять лет. Поженившись, мы бы поехали вместе. У меня достаточно средств на скромную жизнь для обоих. Мы стали бы жить в небольшом городке с университетом, давно имеющим мировую славу. Вас не увлекает мысль всецело отдаться науке, не имея никаких житейских забот?

– Старинный университет и жизнь без забот – большое искушение, но не для меня. Я не из тех, кто изменяет раз избранному пути.

Он хотел было взять её руку, но она быстро отдёрнула её.

– Поезжайте в Германию… учитесь. Не огорчайтесь моим отказом. Вы любите астрономию, она утешит вас.

Они стояли и смотрели один на другого, потом оба невольно улыбнулись и опустили глаза.

– Итак, расстанемся… – начал Сергей, – без обещаний? без писем?

– Не примите это за холодность… за враждебность, – заговорила она вдруг горячо и сердечно, но, спохватившись, изменила тон. – Не станем заканчивать наш разговор извинениями. Прощайте. Я – ваш друг, и теперь, и всегда. Это всё.

– В таком случае, прощайте, Варя. – И Сергей первый вышел из комнаты.

Она осталась одна. Она думала о важности этой последней минуты. Они расстались навеки.

Громкие звуки мазурки заставили её вздрогнуть. Где она? Она забыла о бале.

Как спокойно стояли книги на полках, полные собственной мудрости. Вид книг всегда действовал на неё как тонизирующее лекарство. Они подтверждали ей, что есть жизнь мысли и эта жизнь выше жизни чувства. «Революционер – обречённая личность», говорил «Катехизис», ему нет личного счастья. Сегодня она поднялась до этого. Гордость смягчала боль её сердца: она может торжествовать победу своей воли, силы своего характера – она выполнила одно из трудных заданий учителя.

Глава XXIV

В библиотеку вдруг вбежала Мила.

– Варя! Я тебе что-то скажу! Я искала тебя. Серёжа сказал мне, что ты здесь.

В длинном платье из белого тюля, украшенном цветами, сверкая бриллиантами, благоухая ароматом духов, она чем-то походила на маленькое радостное парусное судно, уходящее в дальнее море. Подбежав к Варваре, она вдруг закрыла лицо маленьким кружевным веером и прошептала оттуда:

– Я влюблена!

– Разумеется. Я даже знаю, в кого.

– Ты з н а е ш ь? Но к а к ты можешь знать, когда я влюбилась только что, во время последнего вальса!

– Я видела – новый красивый офицер вошёл в дом. Он и есть герой последнего вальса.

Мила отступила на шаг.

– Знаешь, Варя, нехорошо так говорить…

– Допустим, я пошутила.

– Знаешь, Варя, это серьёзно. У меня вдруг упало сердце, когда он подошёл ко мне. Знаешь, как-то вдруг упало и болит. И сейчас болит… Мне очень радостно, мне очень весело, но сердце болит и болит…

– Перестань, Мила! Поболит и перестанет, потому что всё проходит.

– Нет, Варя, ты не понимаешь… Тебе не приходилось любить, и ты не знаешь, как это… Пойдём, ты сама его увидишь и тогда поймёшь. Пойдём, я тебя познакомлю с поручиком Мальцевым.

– Мы уже п о з н а к о м и л и с ь, – с иронией заметила Варвара, – только что, в прихожей.

– Как в прихожей? Кто вас познакомил?

– Он сам познакомился.

– Сам? Но как? Это не принято!

– Со мною, он полагал, это ничего, принято.

Тут тётя Анна Валериановна вошла в библиотеку.

– Мила, ты здесь? Чего ты прячешься? Сейчас идёт мазурка.

– Иду, тётя, иду! Варя, посмотри! Ты не заметила? Сегодня в первый раз на мне бриллианты! Фамильные! Это значит, что я – взрослая. Значит, то, что я тебе сказала, уже совершенно серьёзно. Тут уж – судьба!

Но Мила видела, что Варвара не слушала её. Она была рассеянна и не посмотрела даже на бриллианты.

– Варя! Не будь эгоистом! Ты думай обо мне!

И лёгкая, как видение, Мила порхнула к бальному залу.

Варвара осталась одна. В её сердце кипела горечь. «Что я здесь делаю? Всё кончено. Я могу уйти. Возможно, я навсегда ухожу из "Услады"». И ей вдруг захотелось несколько минут посидеть здесь одной, прежде чем покинуть этот дом и всё, связанное с ним в её жизни.

В дверях показался Димитрий – второй по красоте, после Мальцева, молодой человек, как говорили гимназистки. Он был блондином, Мальцев – брюнетом.

Димитрий медленно, нехотя направился к дивану, где сидела Варвара. Он шёл, а за ним лилась музыка из зала. Шпоры тихонько звенели.

По его виду Варвара поняла: он был послан или тётей, или Милой «занимать» её.

– Как поживаете, мадемуазель Варвара? – спросил он лениво, сделав вид, что случайно увидел её. – Отдыхаете от бала? Разрешите присесть около вас.

Он опустился на тот же диван, но возможно дальше от неё.

– Итак, вы блестяще окончили гимназию. Золотая медаль. Да. Поздравляю! – он поклонился.

Она молчала. Насмешка была в его глазах.

– Тут где-то был Сергей. Он искал вас. Вы его видели?

Это был прямой вопрос. Необходимо ответить.

– Да, – сказала Варвара.

Димитрий слегка пожал плечами. Помолчали.

– С вашего разрешения. – Он открыл свой золотой портсигар и, взяв папиросу, закурил, не ожидая ответа Варвары.

Это была, конечно, деталь. Но эта деталь ставила Варвару на её место в этом доме. С женщиной своего круга он не закурил бы прежде, чем было бы сказано «пожалуйста». Это было то же, что и шинель, брошенная ей на руки в прихожей. В ней вспыхнула досада, и она вдруг горячо рассердилась – и не на то, что Димитрий был с нею невежлив, а на то, что она в этот день была так чувствительна к тем мелочам, которые не должны бы задевать её, которые она давно презирала. Но, не удержавшись, она подчёркнуто произнесла: «Пожалуйста, курите!» – когда Димитрий уже выпускал колечками дым.

Он понял и её чувство, и её тон. Его брови слегка приподнялись, но он подавил в начале насмешливую улыбку, успевшую сказать Варваре: я у себя дома, – и Варвара поняла, что лишь забавляет его.

– Благодарю вас за разрешение курить, – произнёс он ровным тоном, выдержав паузу, и, ещё помолчав, добавил:

– Очень мило с вашей стороны. Да.

Она вздрогнула от негодования. Насмешка! Она сделала движение, чтобы, поднявшись, уйти. Но Димитрий заговорил снова:

– Не удостоите ли вы меня вашего внимания, не поведаете ли, каковы ваши планы на будущее?

Уносимая волной досады, Варвара не удержалась.

– Конечно, не замужество и не продолжение семейных традиций, – сказала она.

– О, конечно, т о л ь к о н е з а м у ж е с т в о, – согласился спокойно Димитрий, – это было бы слишком тривиально. Это путь обычных, ничем не одарённых натур. Я потому и интересуюсь, что полагаю – ваши планы должны быть оригинальны, необыкновенны.

Раскаиваясь уже, что заговорила, и не умея остановиться, она продолжала:

– Возможно, я буду актрисой… в каком-либо ночном кабаре, в поисках денег, поклонников, славы… Выбрав наконец старичка побогаче, выйду за него замуж. Переведя имущество на своё имя, с ним разведусь и в кругу молодых кавалеров буду наслаждаться шампанским и…

Она вдруг спохватилась. Но эти глупые слова были сказаны, и Димитрий откровенно громко смеялся. Это уже не была ирония: он смеялся весело, от души, словно наслаждаясь нелепейшей шуткой, – беззлобно. И именно от этого смеха Варвара почувствовала себя уже по-настоящему оскорблённой. Она поняла, над чем он так смеялся. Варвара была некрасива. В ней не было того, что привлекало бы старика с деньгами или публику в кабаре. И то, что он мог понять её слова как тайное, скрытое желание, как зависть к тем, кому даётся и старик, и деньги в кабаре, заставило её вспыхнуть от гнева. Губы её дрожали. В её глазах сверкнули слёзы.

– Почему вам так смешно?! – воскликнула она, и тон её стал сухим и надменным. – Я бедна и некрасива. Так. Но ведь и некрасивые девушки вашего круга мечтают именно об этом: если есть деньги, то шампанское и молодые кавалеры, нет денег – старичок со средствами. Вы этого не знали? Но ведь этим полна ваша литература. Вы читали хотя бы «Анну Каренину»: замечательна её попытка иметь и то и другое – идеал вашей женщины и вашей литературы. Мне странны ваше изумление и ваш смех.

Димитрий понял, что оскорбил её глубоко. Он заметил сверкнувшие слёзы. Он не ожидал, что она может так чувствовать. Перестав смеяться, он, желая загладить обиду, заговорил уже мягким, примиряющим тоном:

– Боюсь, вы не поняли меня, и простите, я не хотел обидеть вас. Дело в том, что за годы знакомства с вами мы здесь имели возможность оценить ваш ум и характер. Мы не ожидаем от вас меньше чем титул президента Академии наук. А вы заговорили – хотя и в шутку – о кабаре. Это было совсем неожиданно. Поэтому я и смеялся. Вы очень остроумны.

Это была ж а л о с т ь к ней. Варвара не хотела принять её и сдаться.

– Да? Но если бы девушка в а ш е г о круга сказала вам то же самое, но, конечно, в подмасленных, жеманных словах, вы бы не сказали о ней – «остроумна», ваше мнение было бы: «Ангел! Как она дальновидна!» Возьмите хотя бы гостей ваших, Сашу Линдер…

При этом имени он встал и смотрел на Варвару холодным, спокойным взглядом:

– Здесь, мадемуазель Варвара, вы делаете большую ошибку. Вы не имеете точного представления о м о р а л ь н ы х устоях различных кругов общества. В ненависти к современному строю вы смешиваете и круги, и классы, и характеры, и традиции. Это несправедливо и очень смело. Девушки, делающие карьеру в ночных кабаре, – не н а ш е г о круга, не наших семейств. Госпожа Линдер – наша гостья, это исключает возможность обсуждения с вами её характера, но, поверьте, она совершенно не нуждается в чьей-либо защите. Что же касается «ангелов» – да, женщины н а ш и х семейств именно «ангелы», в сравнении с женщинами некоторых других классов… Простите, разговор наш далеко перешёл границы приятного.

И, слегка поклонившись, он повернулся, чтобы уйти. Но в эту минуту молодая барышня и её кавалер, задыхаясь от смеха, вбежали в библиотеку. При посторонних Димитрий счёл бестактным оставить гостью одну. Формально поклонившись и щёлкнув шпорами, он спросил громко:

– Мадемуазель Варвара, могу я пригласить вас на эту мазурку?

– Нет, – резко ответила Варвара, не желая притворяться, – я давно бросила танцевать.

Спасая положение при посторонних, Димитрий спросил тоном, каким говорил бы вообще с молодой гостьей:

– Но как надолго решили вы н е т а н ц е в а т ь?

– На всю жизнь.

– О, тогда это серьёзно. Не смею надеяться переубедить вас. – И, молча поклонившись, он вышел.

Молодая пара, ища уединения, убежала из библиотеки.

Варвара наконец осталась одна. Она сидела, подавленная унижением в своих собственных глазах, этими вспышками досады и злобы, этим внезапным злословием, вовсе не свойственным ей. «Как я могла опуститься до этого! – думала она, страдая. – Кто все эти люди? Сор, который осталось только вымести». Они не существовали уже в её видении будущего. Она понимала, конечно, что всему причиной была разлука с Сергеем. Но всё же… Мысленно проведя перед глазами всю сцену с Димитрием, она не узнавала себя. «В последний раз… – говорила она себе, до боли сжимая руки. – Я даю себе слово н и к о г д а больше не давать воли раздражению, моей досаде, моим чувствам. Я даю себе это слово во имя моего учителя». И она встала, чтоб покинуть «Усладу» навсегда.

Войдя в парадную прихожую, она заметила, что все, кто там находился, стояли молча, устремив взоры на входную дверь: Саша Линдер, первая красавица города, всего края, явилась на бал.

Она вошла – и мир вокруг засиял и изменился. Она внесла с собой наименее понятную, наиболее таинственную власть – власть красоты. Она только появилась – и все, кто видел её, вдруг по-иному почувствовали жизнь. Каждый забыл на момент, что он говорил и о чём только что думал. Она шла – и все глаза и сердца двинулись вслед за нею, и все эти глаза и сердца на миг наполнились счастьем.

Лакей кинулся ей навстречу, взять её одежду, и его тёмное рябое лицо вдруг стало светлым, молодым, привлекательным, отражая восхищение её красотой, осиянное ею. Музыка из бального зала вдруг зазвучала иначе – хрупко и нежно, благословляя венец творения, красоту человека. Старый полковник, расчёсывавший свои смешные усы, кинулся к Саше, чтоб поздороваться с нею. Он поцеловал её руку в перчатке – и в глазах его слезилось обожание, и его лицо, лицо старого человека, в морщинах от лет и пережитых забот, со шрамом, полученным в битве, вдруг стало похоже на лицо мальчика семнадцати лет.

– Амариллис! – воскликнул полковник, большой любитель цветов. – Амариллис – звезда ночей! Царствуйте! На балу вам нет равной.

А она – редчайшая по характеру из красавиц – старалась не замечать производимого её красотой впечатления: она всем улыбнулась в ответ одинаково, одной и той же улыбкой – лакею, полковнику, мировому судье; так роза не меняет ни формы своей, ни аромата, кто бы ни любовался ею.

Молодой некрасивый поручик, уже около часа одиноко и молчаливо стоявший у окна, ожидая её появления, направился поздороваться с Сашей. Всю эту неделю, получив приглашение от Головиных, он жил мечтою об этой минуте, о встрече с нею, когда она протянет ему для поцелуя свою руку. Бледный от волнения, он шёл к ней, с каждым шагом бледнея всё больше. Глядя на него и, казалось, не видя, она и ему, улыбаясь всё той же улыбкой, протянула свою нежную руку. Он, склоняясь ниже, поцеловал её, но Саша уже улыбалась Георгию Александровичу Мальцеву, покидавшему бал.

«Застрелюсь сегодня же ночью, – решил некрасивый поручик, – и не оставлю записки. Пусть никто… пусть она не узнает причины».

А Саша, как мотылёк, уже вспорхнула к лестнице, ведущей к бальному залу. Музыка притягивала её, как свет привлекает бабочку и аромат пчелу.

За нею, ступенькой ниже, следовал муж. Полковник Линдер был не очень высок, но очень плотен. Всё в нём было неприятно для глаз: и круглый безволосый череп, и короткая красно-лиловая шея, и выпуклые бесцветные глаза. Глаза эти были прикрыты тяжёлыми распухшими веками, и, казалось, настоящее их выражение, мысль скрывались именно там, а видимая часть глаз не выражала ничего. Непомерно большие, квадратные кисти рук были похожи на молотки. Он следовал за Сашей. Он, конечно, не мог вспорхнуть, как она. Взбираясь по ступенькам, он задыхался – и расстояние между ним и Сашей становилось всё больше. На площадке она остановилась, ожидая его. Она стояла, сияя, чуть заметно качаясь в ритм вальса, как цветок на длинном стебле. И к ней тоже, как пчёлы к цветку, уже летели кавалеры из бального зала.

– Ха! – воскликнула Варвара, наблюдая всю эту сцену снизу, стоя у входной двери, поднявши голову вверх. «Это ли не аргумент! Его бы и преподнести в разговоре Димитрию Головину, но они не критикуют гостей своего круга. Но вот это жена, – размышляла она, – а то – её муж. Слепому ясно, почему она вышла за этого монстра!»

И всё же Варвара была на миг очарована Сашей, и она – на миг – залюбовалась ею. И в послушной памяти прилежной ученицы замелькали стихи:

Ты рождена, чтоб вдохновлять

Воображение поэта.

Но затем поднялась в ней злоба. Заговорил властный голос «Катехизиса». Он вещал, как пророк: «Горе тебе, буржуазная женщина! Ты веселилась на земле, залитой кровью и слезами! Дни твои сочтены. Но ты не одумаешься. Ты и умрёшь танцуя. Веками награбленное богатство! Оно будет отдано народу, тем, от кого взято. Роскошь – всегда предвестник гибели, но богатые всегда слепы на дороге к погибели. Их богатство даёт им ложную уверенность в собственной безопасности. Они не замечают минуты, когда уже кладут голову в петлю. Саша погибнет, и погибнет этот её муж, их дом, чины и имущество».

Мысленно она бросала все эти фразы в лицо белокурому Димитрию и с ними вышла из дома.

Глава XXV

Но ночь – великолепная, звёздная – мгновенно погасила досаду. Сердце Варвары затихло й наполнилось волною глубокой и тёмной печали. Грустный покой, безмерная душевная усталость сказали ей: теперь уже – одна, одна навсегда, навеки.

«Но я одержала победу сегодня, – говорила она себе, – какую победу!» Где-то в саду или, может быть, на балконе зазвенел смех.

Обернувшись, она ещё раз посмотрела на сияющие окна «Услады». Дом казался призрачным. Он стоял на воздухе, так как нижняя часть скрывалась в темноте за деревьями. Казалось, «Услада» ничем не была прикреплена к твёрдой земле. В лёгком облаке отражённого света дом тихо плыл, покачиваясь в волнах своей музыки.

– Чтоб не увидеть тебя больше вовек! – крикнула Варвара дому и решительно пошла вперёд.

На дороге она была одна. Её давила усталость. Её обволакивала грусть. Тоска, как дорожная пыль, поднималась от земли за каждым её шагом и мелкими крупицами опускалась на её тело.

«Что ж, поплачу немного, – разрешила себе Варвара, – это слабость, конечно, но потом будет легче».

Она шла и плакала. Останавливалась, плача, и шла опять.

Была ночь, но всё ещё то здесь, то там слышались голоса, звук гитары, песня и смех. Эти люди, все, кроме Варвары, были в своих садах. Это она шла по голой земле, одна, по дороге. Казалось, за каждым звуком, за каждым словом, в каждом саду скрывается свой особый секрет, и все эти секреты были секретами любви. Силуэт девушки, сидящей на подоконнике, с лицом, поднятым к звёздам: чья-то тень под её окном; звуки двери открытой, закрытой; вдруг зажжённая лампа и кто-то с нею идущий по комнатам – всё открывало в ту ночь глубину интимной человеческой жизни, нежность сердца, от глаз скрытую днём. Под этим тёмным, но звёздным небом происходили свидания, давались клятвы, поцелуи и обещания, назначались сроки, решались судьбы сердец. Во всех садах были цветы. Они благословляли жизнь особо нежным ночным ароматом.

Под этим высоким небом, трепещущим звёздами, Варвара одна шла домой, она шла так же, как когда-то шла от Камковых, сознавая свою нищету.

Как и тогда, она вдруг увидела себя и свой жизненный путь в каком-то мистическом свете. Как символ, было темно вокруг, и она шла одна, по голой дороге, с тяжёлым сердцем. И её узелок – узелок бедных – заключал малый пучок земных радостей, отпущенных ей судьбою. Узелок этот теперь был тощим, стал меньше: из него выпали семья и любовь. Но пусть – да будет! Это добровольно отдано в жертву идеалу всеобщего счастья. Не надо оплакивать жертвы, уже лежащей на алтаре.

И всё же она плакала. К тому же, человечество, казалось, совсем и не страдало в эту ночь. Это она шла в слезах. Земля же дышала счастьем.

Она дошла до городского сада. Ей захотелось посидеть в тёмной аллее, на одинокой скамье.

Она сидела и тихо плакала. Взглянув на небо и видя звёзды, она вспомнила: «Амариллис! Звезда ночей!» Эти слова – для красавиц, для Саши Линдер. Сказанные Варваре Бублик, они звучали бы только насмешкой. В её узелке не было красоты. И что бы она, Варвара, ни сделала в жизни, ей не скажут тех слов, что Саша Линдер слышит от первого встречного, без всяких её заслуг и даже притязаний с её стороны. Поэзия любви, её лирика, стихи и романы – всё это для Саши и о Саше. За что? Саша слепо награждена природой. И она получает д а р о м от людей то, чего нельзя ничем заслужить ни купить за деньги.

Амариллис! И она снова видела это неподражаемое, это грациозное движение, которым Саша протягивала для поцелуя свою тонкую, длинную руку, её улыбку, ласковую для всех и ни для кого в отдельности, цвет её волос, более прекрасных, чем была бы золотая корона, и свет её глаз, то совсем синих, то чуть зеленоватых. Амариллис, конечно! И она, Варвара, в поношенном коричневом платье, в тяжёлых стоптанных полуботинках, с лицом круглым и слегка сероватым, – она похожа на что? – на камешек на дороге, затоптанный и истёртый, незаметный в массе таких же бесцветных камней. Так. «И довольно плакать! – приказала она себе. – Моя последняя слабость. И довольно. И кончено».

– В полночь… одна в саду!.. И плачет! – раздался вдруг неподалёку мужской голос. Несколько хриплый, это всё же был прекрасный мужской голос.

Варвара вздрогнула. Вглядевшись в темноту, она увидела, что через дорожку, под деревом, светился огонёк папиросы. Голос шёл оттуда.

– Что плакать! Посмотрите на небо! Какая ночь! Какое волшебство! Часа через четыре взойдёт солнце и осветит убожество жизни. Тогда и будете плакать. Слёзы сейчас – кощунство. В такую ночь, под этим небом, под этими звёздами, женщина должна стоять на пороге своего дома и на протянутой руке, на её прекрасной ладони, предложить своё сердце в жертву любви.

«Пьян, мерзавец! – подумала Варвара. – Безвольная жертва алкоголя, ты будешь уничтожен революцией», – мысленно она погрозила ему через дорожку. Она не была пуглива, не вскрикнула, не вскочила со скамейки, не побежала прочь.

Голос между тем продолжал:

– Женские слёзы! О чём они? Другая похитила вашего друга? Перенесёте. Предоставьте обоих их судьбе: это будет для них хорошим уроком. Злорадствуйте, ибо и они разойдутся. Постоянство – это загнивание любви. Мечты любви, особенно неразделённой, куда лучше её фактов. Останьтесь при мечте, а сопернице отдайте факты. Она будет наказана этим.

Варвара подумала, что пора уйти, но её усталые ноги отказывались двинуться.

– Он ушёл от вас. Когда? Час, два, три тому назад? Считайте до пяти часов и знайте: они уже меньше любят друг друга, ибо они вкусили от яда исполненных желаний. Это вам говорит – увы! – уже не юноша, о молодая покинутая девушка, скорбящая в ночи! – с вами говорит актёр, кто двадцать пять лет был – исключительно – и в жизни и на сцене только первым любовником. С вами говорит специалист по всем оттенкам нежных чувств, он же и теоретик, и практик. Внимайте: сотни раз я был и Ромео, и Отелло, и Дон Жуан, – о младая леди Макбет, оттачивающая кинжал в тени! Что у вас: нож, стрела, яд? Бросьте всё это, о Гонерилья! Не стоит… не стоит… Мы, кто знает всё о любви, мы – первые любовники – заметьте, в конце концов бросаем женщину и поклоняемся вину. Мы теряем иллюзии. Из жалости к зрителю мы ещё произносим монологи любви, с жаром, на сцене, для вас, испуганные молодые Офелии, – пока вы ещё не бросились в пруд. Но и это – не стоит. Там слизь, там змееобразные маленькие рыбки. Что вы им? И вот я, к т о з н а е т, говорю вам: «Успокойтесь, Татьяна Дмитриевна! Не пишите ему сегодня ночью письма. Пусть уйдёт. Он ошибся, и он наказан».

Варвара наконец узнала голос. С нею говорил Истомин. Он был ещё не так давно знаменитым, на всю Россию известным и любимым артистом. Но он начал пить и теперь катился вниз, играя как гастролёр только на провинциальной сцене.

Она встала, чтобы уйти.

– Куда вы? – крикнул ей голос гневно. – Не сметь двигаться! Имейте уважение к искусству! Великий Истомин не закончил своего монолога. Аудитория не смеет двигаться! О публика! Как ты недостойна своих артистов! Он разливает священный напиток вдохновения перед тобою, а ты спешишь, чтоб съесть бутерброд с колбасой! Сядьте! – вдруг крикнул он гневно.

И Варвара поспешно села.

– Не сметь шевелиться! Дитя, ты услышишь сейчас ряд глубоких истин. Я не могу дать тебе любви, я дарю тебе позднее сокровище мудрости. Узнаю твой гимназический фартук. Милая, любовь нашла тебя и посетила в гимназии. Гимназистка, ты гибнешь-от любви между алгеброй и геометрией! О государство! Ты губишь детей твоих в твоих школах. Ты даёшь им в начальницы крысу, в учителя маньяков, в классные дамы – старых дев, злых неудачниц. Что они знают о любви? Где та школа, что учила бы главному, что человеку нужно для счастья, – любви и свободе. Они учат тебя лицемерию. Беатриче, дитя, выслушай совет мужчины. Если ты хорошенькая, то больше тебе ничего не нужно: вспорхни и лети. Но если ты урод – другое дело. Перед тобою тогда много дорог, и все они жалки. Прежде уродов отдавали в монастырь, то есть возвращали обратно, Творцу. Но с развитием уродливой цивилизации возрастает и число уродов. В монастырях – увы! – тоже поняли преимущество хорошенькой монашки. Но есть политические партии, где красота ни при чём. Пока. Там товарищ тебе не скажет: не принимаем вас, потому что вы кривобоки. Наоборот – чем страшнее, тем лучше. Повторяю: пока. Идите к ним, и «Капитал» будет вашим единственным капиталом в жизни. О великий Карл Маркс! Сколько женщин пристроило твоё слово и твой лохматый портрет! Но если б ты увидел вдруг сразу всех твоих поклонниц, твой глаз не выдержал бы! Благодетель! Ты увёл всех уродливых женщин из театров, из храмов, из семей. Они больше не ждут наших приглашений на танцы. Но я, я – Истомин! Не говорите м н е о культуре, о цивилизации, о благодетельных политических переворотах! Я – за хорошенькую женщину. Верните меня к каменному веку, но с хорошенькой женщиной, – и я согласен.

«Он слеп политически, – подумала Варвара. – Надо уйти».

– Дитя, я не слышал от вас и одного слова. Значит, вы уже научены быть добродетельной.

Варвара поднялась, чтоб уйти.

– Сядь! – крикнул он гневно. – Дурочка! Ты оскорбляешь артиста. Не нравятся мои слова – значит, в них правда. Хотите услышать ваш гороскоп? Увы! всё в нём грустно. Вы – не хорошенькая женщина. Вы скорее урод. В вас нет молодой игры – вы даже не хихикнули ни разу. Холодная женщина, в тебе нет ответного волнения. Актёр – он неотразим для графинь и их горничных. Он – герой институток и гимназисток и учениц консерватории. Он снится купеческой дочке даже в Великий пост. Но он – враг для безнадёжно некрасивых и определённо очень умных женщин. Но я – добр: на прощанье выслушайте совет. Я стар, и я пьян, что может быть хуже? Но с другой стороны, что может быть лучше? – ибо именно в этом состоянии я понимаю жизнь и предвижу судьбы. Помни: единственный ужас жизни – старость. Беги от неё: ничего не откладывай на завтра. Не сиди одна на скамейке в саду по ночам. Ты сидишь, а время уходит, унося с собою твою юность. Ты уже много старше той гимназистки, что пришла сюда полчаса назад, и ты уже никогда не будешь ею. Актёр лучше других знает это. Внезапно приходит день, и режиссер жизни говорит тебе: «Друг, отныне ты будешь играть не первого любовника, а его рассудительного дядю». Почему? «Офелия сердится, говорит, что от тебя пахнет сыростью, Джульетта говорит – могилою. Дездемону тошнит от твоих поцелуев. Дядя же твой в пьесе их не целует». Дальше идёт роль шута, роль слуги, наконец, есть и роли без слов. Кто-то внимательно посмотрел на тебя? Увы! не Джульетта. Это жена гробовщика украдкой отмечает клиентов, проходя по улице. Она уже старается узнать твой адрес и подкупить слугу для будущей сделки. Дитя, на земле весна, и всё идёт своим чередом: Офелия поёт, Джульетта уже на балконе, Татьяна сочиняет письмо, и ты – молодая сердцем! – всем этим восхищаешься до боли, до слёз, но за тобою скользит уже тень: гробовщик мысленно снимает мерку – он хочет быть наготове. Но завтра солнце ещё ярче, и снова всё идёт своим чередом: Офелия распустила косы и надевает венок, Джульетта идёт к венцу, Татьяна грустит, не получив ответа на письмо, а ты, кто был всему этому участник, – ты живёшь полной жизнью лишь в уме гробовщика, и в его лавке, в углу, стоит уже готовый твой гроб. О, плачь, Офелия, плачь, дорогая, и молись обо мне! Ромео, другой, молодой Ромео, живёт не на моей, он живёт на другой, на весёлой улице, и это ему несут записку и цветы. О, завернись в свой плащ, Фауст, не нашедший своего Мефистофеля. И ты, девочка, ничего, что урод, – беги, живи, действуй, делай что-нибудь! Не сиди на скамейке. Она поставлена здесь для твоего безногого дедушки!

Варвара действительно встала и пошла к выходу.

– А аплодисменты?! – он крикнул ей вслед. – О публика! О, как ты неблагодарна! Какой это был монолог!

Варвара отдохнула и шла теперь уже обычным своим ровным шагом, без слёз. Она мысленно проходила в своих мыслях протекший день – и была довольна собою.

«Отдать призвание жизни за супруга! Изменить убеждениям, чтобы выйти замуж! Какая пошлость! Он был бы астрономом, я – служанкой астронома. Слишком многие женщины поступали так в прошлом: дополнение к мужу! Без своей правды, своей общественной деятельности, без отдельной духовной жизни. Он предлагал мне именно это. Рабство».

Чем ближе она подходила к дому, тем спокойнее и уверенней становилось у ней на сердце.

«Сердце болит ещё немного? Пусть болит. Поболит и перестанет».

В свою комнату вошла уже хотя и усталая и бледная, но уже сильная волей Варвара. Завтра утром она должна была покинуть город. Она уезжала секретно, не сообщая адреса, в другую губернию, в отдалённый фабричный район, для пропаганды среди рабочих. Там она должна и сама поступить на фабрику, но под чужим именем, по чужому паспорту.

Новая жизнь! Она стояла у её ворот. И грандиозность того, что ожидалось, что должно было совершиться, восхищала её своим величием.